Men's Health. Журнал

Федор Бондарчук: «Подсел на спорт так же, как на свою работу»

Режиссер и актер Федор Бондарчук нашел время в плотном графике, чтобы в авторской рубрике Ольги Ципенюк «Раздевалка» поговорить о полезных и вредных зависимостях, ценности советских бутербродов, армейских слезах и отношениях с властью.
Федор Бондарчук

Давай поговорим о твоих отношениях со спортом. Их результаты налицо, на лице, на теле — все видно. Какое место спорт занимает в твоей жизни?
Да никакого.

Не верю.
Я не люблю командный спорт. Никогда не любил. В детстве ни ватный мячик, ни консервную банку не гонял. Были другие интересы, спорт меня миновал. Во взрослом возрасте появились какие-то командные игры, но все шло от профессии. Объединялись по работе: Балаян и Лебешев времен фильма «Леди Макбет Мценского уезда», группа Сергея Соловьева, которая снимала «Ассу», Никита Сергеевич Михалков, само собой, — вот они играли в футбол. Мы, когда снимали «Девятую роту», тоже играли — съемочная группа на группу.

Неужели в детстве тебя ни в одну секцию не заставляли ходить?
Какие-то занятия были, конечно, но когда подступал, что называется, спорт высоких достижений — все, я заканчивал. Плавал, к примеру, а как только сказали: «Давайте готовить мальчика к соревнованиям» — и надо было ездить на тренировки в субботу и воскресенье, когда вся семья отправлялась на дачу, — я бросил это дело. Хотя в бассейн на стадионе «Динамо» какое-то время ходил охотно. Там стояла внизу игра-стрелялка «Морской бой», помнишь такую? И турбосушилка для волос была особенная — прямо детище Илона Маска для тех времен, неизгладимое впечатление производила. Тогда еще тема волос была для меня актуальна. (Смеется.)

Но с плаванием ты дружил недолго.
Потому что в один прекрасный момент в мою жизнь пришла живопись. Я экстерном поступил в 4-й класс художественной школы и забыл о спортивных достижениях.

Повторюсь: то, как ты сегодня выглядишь, не дает поверить в твою нелюбовь к спорту.
Мой главный интерес к нему проявляется в том, что я обожаю бегать. Не outdoor, а на дорожке. Если меня не останавливать, буду бежать весь день. Под сериалы и, конечно, под музыку. В этом смысле я псих, помешан на музыке. Хотя давно не слушаю то, что мне нравится, или, как говорится, «на чем я вырос». Слушаю все, что нашазамил за последние месяцы.

Шазамишь, чтобы использовать в работе?
Да. Я меломан. Я снимаю под музыку. Весь финал «Девятой роты» — под музыку. Когда эскиз композитора Дато Евгенидзе был готов, я снимал прямо под него — и батальные сцены, и не батальные.

И все-таки — как ты начал бегать на дорожке? Однажды утром проснулся и пришел сюда, в World Class?
После «Обитаемого острова» — 222 съемочных дня — со мной что-то случилось. Я чуть не помер. Потому что было желание на одном фильме построить всю индустрию, которая проваливалась до этого десять лет. Я не рассчитал силы и просто еле выполз.

До этого ты не занимался спортом?
Мой спорт — кино. Когда за пять месяцев в Крыму накатаешь на машине девять тысяч километров — просто от гостиницы до съемочной площадки, а потом еще на площадке побегаешь, — никакой физкультуры не надо.

Послушай, ну ты же не качаешь пресс перед началом съемок. Я видела тебя топлес на «Кинотавре» — от команды «Мотор!» пресс таким не становится. Значит, после «Обитаемого острова» ты решил кардинально изменить образ жизни?
Наверное, да. Понимаешь, я человек зависимый. От кино, от ролей, когда-то — от алкоголя. Так что эту зависимость я развернул в спорт. И подсел на него точно так же, как я подсажен на свою работу, как был подсажен много на что. Я получаю от этого удовольствие, голова проветривается, меняется самооценка. Могу часами ходить или бегать — и за это время все придумываю: и эпизоды, и их решения. Разговариваю во время бега со сценаристами, с художниками, графиками, концепт-дизайнерами. Работаю. Но главное — это редкие моменты, когда можно побыть одному. Да, вот сейчас мы с тобой нашли крючок, почему я бегаю: потому что в эти моменты здесь только моя территория. Все остальное время меня окружают люди.

Как строится твоя обычная тренировка?
Иногда с тренером, это если бокс или кикбоксинг. А если сам, что чаще, то сначала час на дорожке, потом — резинки. Резиновые петли разной упругости.

Это всегда World Class?
Да. Я закован в цепи родственных и дружеских отношений с Олей Слуцкер. Видел, как с нуля строилась эта компания, и искренне считаю, что World Class — лучшая фитнес-сеть. Но чаще всего я занимаюсь дома, у меня огромный зал — я называю его «мой рабочий кабинет». Там стоит железо и дорожки. Хотя сейчас больше всего меня увлекают резинки — это целый мир, который мне открыл сын Сергей, прямо новая спортивная цивилизация. Они крепятся к любой поверхности: вертикальной, горизонтальной, наклонной, у меня там везде крюки, везде карабины для скалолазания. Крепишь ее — и тянешь на своем же весе. А резина дает усиление. Ну и еще, конечно, турник. Турник — это новое наше все. У меня везде разные турники.

Сколько раз подтягиваешься за один подход?
Раз двадцать пять, а на резинках — больше. Отжимаюсь сто раз за подход, хотя предпочитаю много подходов по двадцать пять. Но на спор могу и сто. Вот Антон Табаков, помню, все спорил, что двести раз отжимается.

Ты догнал и перегнал?
Нет. Если я не уверен в победе, то не участвую.

Похоже, это касается не только спорта…
Да, есть такая проблема. Но я над ней работаю. Понимаю, что это отклонение, но когда-нибудь его поборю.

У тебя есть спортивная цель?
Ironman! Его идея меня страшно заводит, я прямо схожу с ума. Настоящий вызов, это вам не двести раз отжаться. Все время говорю себе: «Вот съемочный период закончится, и начну готовиться к Ironman. Вот роль отыграю, или вот сценарий допишу, или вот мы выпустим эту картину…» Думаю, что рано или поздно я к этому приду.

А марафон?
Нет, я не пробовал. Готов принять участие: думаю, пробегу. Но Ironman — прямо моя настоящая мечта.

Мне кажется, тебе просто нравится, как это звучит: Федор Сергеевич — Ironman.
Да, и как звучит, тоже нравится. Это же прекрасный маркетинг — как они его продвигают, как все это выглядит. А я жертва маркетинга, жертва рекламы. Вот курю, к примеру, эти короткие сигареты — 72 миллиметра. Думаю, что курю меньше, а на самом деле в два раза больше, потому что они такие приятные.

Пытался бросить?
Да. Один раз на один день.

Не чувствуешь, что сигареты и спорт плохо уживаются?
Пока нет. Я просил врачей: «Помогите мне бросить. Найдите в организме какой-то непорядок, ну легкие еще раз проверьте!» А они мне: «Да нормально у вас все, хотите — курите, хотите — не курите». Так что в этом смысле я ни у кого пока не нашел помощи. Да и вообще, мне нравится курить. Говорю же — я жертва рекламы. Не только сигареты и Ironman — все новые гаджеты, новые приблуды спортивные голову мою сносят, мне это сразу нужно. Гонки на электробобах — знаешь, скутер подводный, чтобы как рыба нестись, — это все ко мне. А просто волна, наверное, не ко мне — я ее боюсь.

Не серфил никогда?
Нет. Завидую этим людям, для меня они герои, потрясающе свободные, как птицы. Тот же Даня Козловский, когда готовился к «Духлессу», — там была тяжелая история, он чуть не погиб. Это, конечно, увлекает, но мне достаточно просто наблюдать.

Катаешься на лыжах?
На лыжах — нет, только на сноуборде. Начал поздно, лет 20 назад. Сноуборд только появился, и этим можно было как-то выделиться. В детстве катался на доске, на скейте. Тут я отвлекусь, потому что скейт связан с моими соседями — Илзе и Андрисом Лиепа. Если говорить о ролевой модели, то для меня это были они. В старших классах мы собирались перед первым уроком, чтобы на него пойти, а все остальное прогулять и тусоваться на улице Неждановой. А в это время мои ровесники Андрис и Илзе балетной походкой, с вот такими пряменькими спинками, с огромными баулами шли в Большой театр. Сначала на warm-up, потом на класс, потом возвращались и опять куда-то шли. Я ни с кем из пацанов этого не обсуждал, но для меня они были небожители. Такая самоорганизация разгильдяю Федору и не снилась. То есть она ко мне пришла, но позже. А так — представь: в Москву приходит весна, первая влюбленность, выезжают поливальные машины, пахнет горячим асфальтом, тополиный пух появляется, и его можно поджигать, можно на улице громко слушать музыку, на Пасху все собираются в храме на улице Неждановой, а они опять — с баулами в Большой. Согласись, это круто. Может, не для всех, но на меня это производило сильнейшее впечатление.

Соглашусь. Как это связано с доской?
А, да. Тогда в Советском Союзе скейтов ни у кого не было. А их родители все время ездили за границу и им привозили. Так представь: они для друзей просто выставляли его под дверь. Можно было зайти в подъезд и даже не звонить в квартиру, не просить. Они просто однажды сказали: «Достали вы уже своими просьбами, доска будет тут стоять — берите». Доски-то им родители привозили, а времени кататься не было. Ну а после скейта встать на сноуборд уже не было проблемы. Но сейчас я перестал кататься, потому что пару раз поломался: не очень серьезные травмы, но были. А я не могу себе этого позволить — на мне же орава людей, за которых я отвечаю. Я ведь человек без границ, мне неподготовленным прыгнуть откуда-нибудь — легко. Если застряну где-то между камнями — прямо вижу, как я это делаю. Поэтому я себя ограничиваю. Никогда не играл в казино, к примеру, может, пару раз. Потому что понимаю: если влечу туда, меня не вытащить.

Федор Бондарчук

То есть азарт и адреналин могут взять над тобой верх. Побеждаешь ответственностью?
Нет, ответственность появилась чуть позже, в юности никакой ответственности не было. Но я всегда много работал. И получалось, что экстрима мне хватало выше крыши. Поэтому я никогда не понимал всех этих походов, скалолазания, рафтинга, завоевания новых территорий. У меня все это есть на работе — и рафтинг, и транспортировка грузов через горные реки, и спасение людей, и вертолеты, когда надо привязать человека цепью, чтобы не вывалился — хотя все равно вываливались, — и краны, которые падали на людей, и взорванные машины, и ответственность за всех и за каждого. Помню, чем очень гордился мой отец: он никогда не упоминал награды за «Войну и мир», за «Ватерлоо», зато всегда говорил, что на этих съемках ни одна лошадка не пострадала. А у него две армии изображала массовка из 15 тысяч человек пехоты, и специально был кавалерийский полк сформирован, 400 сабель. Знаешь, кстати, что у меня в военном билете написано?

Ты, по-моему, закончил службу сигнальщиком.
Точно! Там написано «кавалерист, сигнальщик, рядовой». Понимаешь, кто это? Представь, идет эскадрон, сто сабель, а впереди — человек с красным флажком. Он этим флажком размахивает и кричит врагу: «*** [Отваливайте, отваливайте], пожалуйста!» Так вот, кавалерист, сигнальщик, рядовой — это я.

Почему ты вообще попал в армию?
Слушай, ну а как? Отец — ветеран Великой Отечественной, и никогда в доме не стоял вопрос, чтобы я не шел в армию. Степа Михалков, мой друг детства, на флоте в Находке отслужил три года. Я пошел на два года — куда пошлет родина. Единственное, в чем помог отец, что меня не отправили в Афганистан. Я уехал в Красноярск, потом снимался в «Борисе Годунове», так что меня через полгода прикомандировали к 11-му отдельному кавалерийскому полку.

Чем важен для тебя армейский опыт?
Да всем. Хотя первые дни я плакал.

Прямо слезами?
Слезами, да. Плакал по дому, по бабушке своей, меня же воспитывала бабушка, Юлия Николаевна.

Которая хотела, чтобы ты стал архитектором или оперным певцом.
Откуда ты знаешь?

Ну ты же неподготовленных журналистов выгоняешь… 
Да, для бабушки оперный певец с бобровым воротником был серьезным человеком. А я рисовал, но в современном искусстве или живописи она перспектив не видела. Так что просила меня стать хотя бы архитектором. Плакал я по бабушке. Она ангелом была, удивительным человеком.

Что в тебе от нее?
Например, организация своего пространства. Если я уеду на съемки в город Мухосранск и мне надо будет месяц жизни провести в мухосранской гостинице, эти десять квадратных метров будут лучшим местом на земле: уютным, удобным и чистым. Мне это важно, это признак уважения к самому себе.

Давай все-таки еще поговорим про мужское здоровье. На диете сидишь?
Да, безглютеновой. Макароны, булки, хлеб — все мимо.

От чего было труднее всего отказаться?
От хлеба. Считаю, что бутерброды — выдающееся советское достижение. Пусть кто-то называет их сэндвичами, но это мы придумали, это наше ноу-хау. Как без них жить? Как не съесть на съемочной площадке бутерброд с колбасой, в которой нет ни одного органического элемента?

Черный бородинский с докторской…
Оно самое! О боже мой, а белый…

Белый батон с маслом и толстым ломтем российского сыра…
Точно. Раньше продавали батон за 22 копейки, который был похож на французский багет. В советские времена он не был таким хрустящим, но это был такой батон! Я люблю простую еду. Лет после 45 вообще перестал поддерживать разговоры о вине или кулинарии. Ты же знаешь, в любой компании после разговоров о новом спектакле или сериале разговоры обязательно перейдут к жрачке. Так вот, меня это сильно раздражает.

На какой вид спорта больше всего похожа твоя жизнь?
Наверное, на биатлон: пробежал размашисто, прицелился, выстрелил. Или даже на триатлон, к которому добавили прыжки с парашютом, рафтинг и цирк. С фокусами. Когда, знаешь, катится такое деревянное колесо с привязанными женщинами и в них кидают ножи. Только я не тот, кто кидает, я — женщина, которая улыбается, когда нож втыкается в миллиметре от ее головы.

Тебе же это нравится.
Да. Но знаешь, тут произошла странная штука. У меня 70 ролей в кино или, может, больше — не знаю, я 30 лет в кадре. Мы тут с Гармашем недавно вспоминали, как познакомились на «Сталинграде» у Юрия Озерова — мне было чуть за двадцать. Но я никогда не считал себя актером, у меня нет актерского образования. Да, я знаю, какой это тяжелый хлеб, какая дико зависимая профессия, но я — режиссер, учился сначала у Таланкина, потом у Озерова и Соловьева. И вот недавно, год назад наверное, меня накрыло: замолчал телефон. И вдруг все вокруг немножко завибрировало, я испытал чисто актерское ощущение: мне давно не предлагали роли. Роли, от которой я, конечно, откажусь. И конечно, откажусь от сериала — играть городского учителя, который приезжает в провинцию и влюбляется в библиотекаршу. Наверняка откажусь от этого и от того. Но это я, я должен выбрать и отказаться! Сам!! А предложений нет уже вторую неделю! Вторую!! И я себя спросил: ты серьезно? Тебя вот сейчас серьезно мучает страх не быть выбранным? И ты не можешь с ним совладать? Ёксель-моксель, ничего себе, вот это да! Такое я испытал, и это удивительно. Почему вдруг сейчас, в 49 лет? Не знаю.

Может быть, актеры любят тебя именно за эту способность чувствовать как они?
Не знаю. Но перед окончанием съемок я говорю им на площадке: «Готовьтесь. Ровно через два дня вас ждет другой мир — готовьтесь к дичайшему моральному похмелью. Сейчас вы получаете удовольствие от работы, от роли, от текста, от того, как вас снимают, как все организовано. Но главное — от того, что вы защищены. Вы живете в отдельном государстве: есть границы, есть законы, есть Министерство транспорта, здравоохранения, социальной защиты. Вам не надо ни о чем думать. Вас, если что, разбудят утром, накормят, будут следить, чтобы вы не простудились». Понимаешь, им в этой конструкции очень хорошо находиться не только потому, что там комфортно, но еще и потому, что многие не имеют ее в реальной жизни. Хотя все мечтают об этом: чтобы за тебя было все решено, а ты бы еще получал от этого удовольствие, сука, и деньги! Ты знаешь, что когда кончаются съемки, мы плачем, и это не фигура речи. Знаешь, как нас рвало на «Девятой роте», как тяжело было расставаться?! Каждый раз, когда мы заканчиваем съемки, группа аплодирует и обнимается — как родные. Это стопроцентный пионерлагерь, когда ты прощаешься и оставляешь значки, росписи, какие-то дурацкие штуки, которые ровно через два дня забудутся, зато через двадцать лет приобретут смысл и вес в твоей жизни. Так что я их предупреждаю: вы приедете в Москву, где вас встретят шмыгающие собаки, недоброжелатель за углом, жена-фантом, и у вас будет дичайшая депрессуха.

Тебе нравится быть президентом этого маленького государства на площадке?
Да, конечно. Но это не игра в начальника, это ответственность. Я беру на себя ответственность за двести человек съемочной группы, а в конечном итоге — за материал, который появится на пленке.

У тебя большие амбиции?
Гигантские.

А чего не выдвигаешься в настоящие президенты?
Ты смеешься, что ли? Я политику крайне не люблю и думаю, что никак не смогу в ней существовать. Это великий обман, там другие технологии, которые у меня в голове не укладываются. Не могу представить, что мне в лицо скажут одно, а через две минуты сделают ровно наоборот. Я по-другому устроен.

Как это увязывается с твоей вовлеченностью в партийную жизнь?
Если ты заметила, она в последние годы практически сошла на нет. Это связано с разочарованием, с большим разочарованием.

Какие из твоих надежд не оправдались?
У меня был проект кинофикации всей страны. Я думал, что смогу это сделать. Не вышло. Хотя почему? Что-то не получилось, а что-то, наоборот, получилось. Я не думал, что мы организуем школу индустрии, будем там преподавать. Что у меня будет такой завал работы, что не будет хватать людей для работы на студии. Не думал, что буду заниматься производством телевизионных сериалов.

Я не про кинофикацию, а про политические амбиции.
Наверное, сейчас кого-нибудь могу обидеть, но я не могу с политиками больше общаться. Не могу, не хочу быть на этой территории… Жалко времени.

Мне кажется, ты лукавишь. А Рамзан Кадыров? Ты с ним по-настоящему, по-человечески дружишь?
Уже нет, потому что он глава большой республики, у него дел полно. Но мы действительно много общались, когда война закончилась.

Он в свое время сказал, что первый для россиян вестник мира в Чечне — его друг Федя Бондарчук, который открывал туристические маршруты в чеченских горах.
Это правда. Надо было быть психом, чтобы туда поехать: никаких полетов в Грозный не было, аэропорт был закрыт. Мы прилетали в Мин. Воды, потом ехали на машинах. До сих пор перед глазами этот Мордор — блокпост, похожий на огромную бетонную гору, и через каждые 500 метров — солдаты. Такую республику я помню.

А чего тебя туда вообще понесло?
Позвал Руслан Байсаров, мы с ним дружим уже 30 лет. И с Рамзаном познакомил меня он. Это было другое время, большая боль для России. Всякое происходило — от чеченских «авизо» до гибели в горах тех людей, с которыми я был знаком лично. Знаю множество историй и с той и с другой стороны. А когда этот кусок земли трансформировался в растущий и цветущий край, я, как бы это сказать… Отошел в сторону. У меня есть кино, на политику мой азарт совсем не распространяется. Я вот сейчас с тобой говорю и честно пытаюсь вспомнить — нет, я даже никакие общественные организации не хотел возглавлять никогда.

Федор Бондарчук

Знаю массу людей, которым ты реально помогал, используя свои связи в большой политике. Они в один голос говорят: «Да, Федя водится с разными людьми, но к нему не липнет. Он хороший парень».
Помогал. Не липнет.

То есть контакт с политиками все-таки имеет положительные стороны.
О да! А почему не липнет — может быть, настанет время, и я расскажу.

Но тебе нравится, что у тебя есть такой ресурс?
Мне нравится, что я могу помогать людям. Хотя с годами, после 50, пришло понимание того, что нельзя помочь всем, надо как-то подуспокоиться и подумать о себе.

Давай вернемся к спорту, а поскольку на дворе зима — самое время поговорить про фильм «Лед». Почему тебе было интересно его делать?
Фильм сделал не я, а «Водород», молодая студия, — ну, относительно, шесть лет по сравнению с нами, нам все-таки четверть века. Я с ними познакомился на «Призраке», мы сделали вместе «Притяжение» и пойдем с ними дальше. Потому что они молодые и дерзкие, примерно такой же нервной организации, как я, с такими же идеями и мыслями, с драйвом бешеным. Это прямо вот мое. С другой стороны, это дебют Олега Трофимова, а с дебютантами всегда интересно, тут правда — пан или пропал. Они снимают первый раз как последний, и вот эта энергия, если ты просто рядом с ней постоишь, — ты уже жив. Я же энергетический спрут, безусловно. Высасываю из них не только энергию, но и талант и, конечно, молодость. Но хотелось бы верить, что это все-таки взаимный обмен и они что-то от меня тоже получают. Я все время их об этом спрашиваю.

Мы и наши родители смотрели фигурное катание по телевизору — и вовлекались. А что еще было смотреть? Но вот нынешнее зрительское ядро, поколение, у которого сердце не замирало под «Калинку» Родниной и Зайцева, их-то вы чем хотите зацепить?
«Лед» вообще не про фигурное катание. Он про мечту. Про то, как девочка без видимых талантов победила себя и других каким-то удивительным способом. Про веру, про преодоление, про желание идти до конца, а не про двойные тулупы или как там они называются.

А чего ты не сделал из того, что мог?
Наверное, в 2005-м, когда мы начинали «Обитаемый остров», у меня была звездная болезнь. Или просто дикая самоуверенность. Даже не в своих силах — их я не раздуваю, я знаю их реальные границы, и все знают, на что я способен, — я имею в виду людей на съемочной площадке. Но у нас был с Роднянским небольшой разговор, когда он сказал: «Слушай, может, перенести эту историю в современный мир? Не строить вселенную Стругацких, а? Вообще ничего не строить, а снять все в Москве, перенести текст в наши дни». И вот сейчас, спустя годы, — нет, пойми правильно, я ни о чем не жалею, я выделяю эту картину из всех, но, может быть… Может быть, надо было тогда попробовать. И меня до сих пор эта идея время от времени накрывает. Я, наверное, мысленно это кино снял заново — с тем, что мы не уходим в этот ад, не строим в пустыне Голливуд. А тогда был именно ад. Но все, чем мы занимаемся, связано с технологиями — с винтиками и гвоздями, с картоном и стеклышками, с химическим процессом раньше и цифровым сегодня. На любой картине — хоть маленькой, хоть большой — камера двигается, батарейки заряжаются, дождь идет — и так далее. Много очень составляющих. Поэтому идея переснять «Обитаемый остров» вот в такой параллельной реальности вряд ли выполнима. Но в голове я этот фильм уже переснял.

Может быть, когда-нибудь мы его все-таки увидим?
Знаешь, если бы у меня было две жизни, я бы сто процентов его сделал. Я, конечно, себе говорю: ты больной, что ли? Но вот не отпускает меня эта мысль. Хотя если в лоб меня спросить, жалею ли я о том, что было сделано, — наверное, не жалею, нет. Я про слово «жалеть» вообще забыл и в этой парадигме живу уже давно.

Какие слабости тебя пугают больше всего?
Болезни. Даже не знаю, как это будет выглядеть, если я заболею. Боюсь не деятельно, потому что ничего специального для здоровья не делаю. Да в этом и нужды нет — я в космос могу лететь. Но случись что, даже не столько со мной, сколько с близкими, — я все переживаю очень сильно. Дети давались трудно, и с Варей, дочкой, тяжелые времена были, поэтому я очень хочу, чтобы все вокруг были здоровы. Банально, но, когда в этом смысле что-то идет не так, твоя жизнь летит к чертовой матери. А отгородиться не могу — я по-другому устроен.

Тебе 50 — на сколько лет ты себя чувствуешь?
Ну, сейчас-то я себя чувствую получше, чем в 90-е, когда занимался активным исследованием окружающего мира и его составляющих. О чем, кстати, ни секунды не жалею. А с точки зрения возраста — не ощущаю никакой разницы между собой нынешним и тогдашним. Хотя последнее время стал про это думать — из-за цифр. Из-за факта, что они есть — вот эти пять-ноль.

То, что в твоей жизни теперь есть Паулина, повлияло на это ощущение?
Знаешь, скорее не Паулина, а те люди вокруг, которые вдруг стали нас анализировать. Вот они были первыми, кто об этом задумался. (Смеется.)

О чем именно?
Ну, что у нас разница двадцать лет. Я счастлив — и все, никогда и не думал об этом. А появление Паулины повлияло в целом на мою жизнь.

Как именно?
Я впервые стал жить для себя.


Фильмы «Селфи» и «Лед» уже в прокате.

Редакция благодарит фитнес-клуб «World Class Жуковка» за помощь в проведении съемки.

Комментарии

Добавить комментарий
Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся