Men's Health. Журнал

«Это мои дети»: истории трех холостяков, ставших приемными отцами

Может ли одинокий мужчина усыновить ребенка? В теории — да, на практике это чаще всего муторный процесс, в которой помимо бюрократии приходится сталкиваться и с дикими людскими стереотипами: «педофил», «денег захотел» и т. д. Три наших неженатых героя, решившихся на усыновление и опеку, получили совершенно разный опыт. Подробности — в их монологах.
father1.JPG

Михаил Борисов, 27 лет

Личная жизнь складывается достаточно тяжело. Мне почти 30 лет, и если говорить грубо, нагулялся я или нет, то, конечно, нагулялся. Я мог бы еще встретить женщину, и у меня были серьезные отношения, но, к сожалению, ребенка мне родить никто не сможет: по результатам медицинских анализов я не могу иметь детей. Как только женщины узнавали о моей проблеме, они уходили. В какой-то степени я их понимаю. Но раз не получается так, придется все делать одному.

Я собрал документы на усыновление ребенка и уже прохожу занятия в школе приемных родителей. Родным сказал о своем решении три недели назад, и они меня поддержали.

Когда обратил­ся в органы опеки, сотрудники не удиви­лись. Правда, почему-то предупредили, что документы придется долго собирать, а я все необходимое собрал за несколько дней.

После школы приемных родителей будет комиссия, которая вынесет решение: можно мне доверить ребенка или нет. О рисках и предвзятом отношении к одиноким папам я слышал, но есть ведь и объективные причи­ны, почему ребенку действитель­но будет комфортно жить со мной. Я достаточно небедный челове­к, спонсирую мероприятия, кото­рые проходят в моем районе. Я уже представляю, как устрою ребенку день рождения: многие сироты ведь не знают, что это такое, особенно в глубинке.

В качестве усыновителя я пока еще не был в детских домах, но ездил туда как спонсор. Меня больше всего поразила человеческая злость — злость сотрудников к проживающим. Это все-таки дети, и они не виноваты в том, что остались без семьи. Их надо любить и жалеть, зачем на них срываться, зачем бить? Я прекрасно понимаю, что если я сейчас возьму ребенка, то он еще полгода будет «сидеть на системе». Если он привык вставать в шесть утра, если привык к завт­раку по расписанию, то так и будет. Эту жесткую систему надо менять.

Я бы хотел взять мальчика дошкольного возраста. С совсем маленьким мне будет тяжело, я ведь еще и работаю, а ребенка четырех или пяти лет можно опреде­лить в детский сад без очереди.

Я представляю, как мы будем гулять вместе, ездить на природ­у, как мой сын полюбит животных, — у меня большой дом, есть собака, кошка, четыре белки, разные птицы…

Приятно, когда тебе все воспитанники говорят спасибо за подарки, но я пока не представляю себе случай первого знакомства, первого контакта. С чего начать разговор? Как ребенка расположить к себе? Для меня это будет тяжело.

Я работаю в доме-интернате, здесь живут люди старше 18 лет, но, как правило, это тоже дети. Их небольшие отклонения — это следствие жизни в детских домах, некоторых буквально закалывали сильными препаратами: например, за то, что ребенок сбежал из детского дома в город погулять. Некоторые после таких проступков лежали в психиатрических больницах, но этого никто не докажет, комиссия признала, что самостоятельно эти люди жить не могут.

Я буду очень рад, если спас­у хотя бы одну маленькую душу и подарю ей любовь и тепло, которые ребенок не получает в детском доме.

Я думаю, что главное — не бояться того, что на тебя как-то не так посмотрят, что-то скажут. Я верю в то, что смог­у стать хорошим отцом, я этого очень хочу и жду.

Станислав Землянский, 40 лет

Когда я учился в гимназии, школьный психолог предложила мне курировать ребят из коррекционного класса. Тогда я понял, что до детей, которые были чем-то обделены, сложнее достучаться, но если ты достучишься, если ты откроешь свет, который в каждом ребенке обязательно есть, тогда благодарности не будет предела. Потом я пришел работать в детский дом, который, по сути, детей вылавливал из канализаций, подбирал на теплотрассах.

Мальчик из первого моего выпуска написал: «Станислав Иванович, большое вам спасибо. Я понял, како­й это кайф — спать чистым на чистых простынях». Сейчас этот мальчик женился и воспитывает троих детей.

Теперь я понимаю, что именно так надо себя вести с сиротами. Понимаю, почему говорят, что чужих детей не бывает.

Когда я переехал в Москву и уже обосновался здесь, я узнал, что в коррекционной школе есть вакансия. Мне сразу дали класс, в котором все дети жили в семьях, а один — в интернате. Как обяза­тельный человек пошел знакомиться с «электоратом», начал с интерната. И вышел Темка. Говорю ему: «Я буду теперь твоим новым классным руководителем, увидимся в школе». И он расплакался.

Я посчитал свою зарплату и понял, что потяну мальчика. В опеке мне сказали, что будут даже платить деньги на содержание ребенка. Я подумал: «Гос­поди, тогда вперед!»

Оформлял­и документы очень долго, было много проверок, моя женщина, наблюдая за этим, так и сказала: «Ты шизанутый». Дай бог, чтобы все сотрудники опеки так серьезно проверяли одиноких пап: известно же, что были случаи педофилии.

Я даже однажды отказался ехать на эфир «Пусть говорят», на программу об отцах-усыновителях, потому что лучше не обсуждать широко эту тему, чтобы не давать лишних поводов мужчинам со злыми умыслами.

Второго ребенка я взял уже поч­ти взрослым: когда ему было 17 лет, от него отказалась приемная семья. Он должен был поехат­ь в приют в Обуховке, откуда было сложно добираться на учебу само­стоятельно. Сейчас горжусь им, получил первое образование с красным дипломом, планирует второе.

За три года я взял в приемную семью девять детей. Последнего, девятилетнего Пашку, — в этом году. Четверо сейчас живут самостоятельно. Своих у меня нет — врачи подозревают, что я не могу иметь детей, но это еще не точно, мы работаем над этим вопросом.

Мальчики, которые уже сейчас самостоятельно живут, все равно не оторваны от меня. А ну-ка, назови в 16–17 лет какого-то чужого дядю папой? А мои дети постепенно стали «папкать», хотя изначально я говорил: «Я для вас Станислав Иванович, приехали домой — будем учиться жить самостоятельно и социализироваться». Органы опеки знают, что в любой момент могут приехать ко мне домой с проверкой. В школах, в кружках, в училищах — вез­де за вами смотрят. О личной жизни можно забыть, и приемные родители должны быть готовы к этой жизни на виду.

Был момент, конечно, и не один, когда руки опускались. Приготовь, накорми, постирай, убери… Пока мы не ввели правило: ужин на детях, обед на мне. Благодаря детям я узнал, что такое КДН (комиссия по делам несовершеннолетних), следственный отдел, суд. У одного был угон машины, было несколько приводов в полицию, потому что парень где-то пивка хлебнул. Но априори детей плохих не бывает, я считаю. Моя задача в этом и состоит — дать им бытовые навыки и спокойно отправить в самостоятельную жизнь.

Мои дети дома трудятся, ремонт доделывают. Если что-то случается, даже самые старшие из них звонят папе. Не люблю я словосочетание «трудные подростки». Не трудные они, нормальные!

father2.JPG

Леонид Кондратенко, 46 лет

Я семь лет жил в Германии с девушкой, но потом мы расстались, я вернулся в Санкт-Петербург. Здесь остался совсем один, поэтому мне не пришлось с кем-то согласовывать свое решение взять ребенка в приемную семью, так проще. Органы опеки спрашивали, почему бы мне не начать жить с женщиной. Но пока я не влюбился по-настоящему, мысли создавать с человеком семью быть не может.

Прежде чем собирать документы, я пообщался с другими приемными родителями в интернете, и примерно три из четырех мам меня не выносили на дух, потому что мужчина должен зарабатывать деньги, женитьс­я и кормить семью. И что бы я им ни говорил, они считали, что я притворяюсь, что на самом деле я либо педофил, либо беру детей из-за денег.

Так как я не женат, после школы приемных родителей мне очень долго не хотели давать ребенка. Органы опеки сначала вынесли положительное решение, но потом его почему-то отозвал­и. Причины были смехотворные. Писали, например, что в квартире проживает птица в клетке, которая занимает половину площади, и собака неизвестной породы. К тому времени, как назначили день суда, птица уже умерла, а о том, что моя собака — дворняга, я брал специальную справку. В итоге запрет органов опеки мне удалось оспорить, но ушло на это полтора года. 

Первая встреча с ребенком в детском доме была довольно бесчеловечной, похожей на киносеанс: в самую большую комнату привели Машу, и, пока мы с ней знакомились, сотрудники и органы опеки метрах в десяти сидели, слушали и писали отчет. Потом еще раз 20–30 я приезжал к девоч­ке, и мы просто общались. Наконец опека разрешила забрать Машу домой. А через три года я взял еще Галю — тоже после о­громного количества проверок.

Оба ребенка были довольно сильно травмированы. Старшая девочка, например, называла мамой директора детского дома. Каждый вечер нужно было ее на руках укачивать, чтобы не боялась засыпать, хотя ей уже было девять лет. Галю в детском доме сильно обижали, из-за постоянных срывов ей давали психотропные вещества и даже два раза клали в психиатрическую больницу.

Я смог доказать, что девочки могут вполне ходить в обычную школу, а не в коррекционную (раньше Маша ходила в школу VII вида для детей с дислексией, а Галя — в школу VIII вида для умственно отсталых).

Старшая моя девочка попала в детский дом из деревенской семьи, где все мужчины пили. Алко­голизм — это, конечно, болезнь, хотя я не могу сказать, что ребенок жил в опасных условиях. На мой взгляд, государственные учреждения для сирот гораздо хуже. Машу я даже стал отпускать в деревню, когда она хотела, потому что ее мама регулярно приезжала к нам раз в две недели общаться с дочерью. У Гали мама выходи­ла из тюрьмы через десять дней после того, как я забрал ее в семь­ю, и девочка очень ждала встречи с ней. Я помог сделать так, чтобы встреча состоялась, мама даже какое-то время жила у нас в квартире.

Когда старшей было 15, а младшей 12, произошел довольно серьезный скандал с опекой — такой громкий, что на лестничной площадке буквально жили журналисты с камерами. У нас во двор­е была мастерская одного водопроводчика, афроамериканца. Мы с ним немного общались — здоровались на улице, могли обсудить футбол, и он делал ремонт в нашей квартире. Девочки тоже были с ним знакомы, он иногда угощал их сладким, мог подарить краску для граффити, но во дворе все на виду, меня все знают, и я был спокоен.

Мне в голову не приходил­о, что что-то могло случиться. Но однажды ко мне приехала мама Маши и рассказала, что девочка жаловалась на водопроводчика.

Первое, к кому я пришел, — это была опека. Они меня не поддержали, юрист их сказал: «Хочешь пойти в тюрьму? Мы что-нибудь придумаем». Поэтому я пошел подавать заявление в полицию сам. В итоге мужчину осудили на 8 лет за развратные действия, хотя по этой статье минимальный срок был 12 лет (выяснилось, что его папа — экс-министр МВД Мали). Опека предъявила мне претензии в том, что я недостаточно слежу за своими детьми, и суд решил младшую забрать, а старшую оставить. В тот момент у младшей девочки брат вернулся к кровной маме, и, видимо, Галя надеялась попасть не в приют, а домой. Но так не вышло.

Каждый случай индивидуале­н, мои девочки прекрасно помнят свои родные семьи. У детей в голове все равно есть мама, которая их укачивала перед сном и первые два-три года очень заботилась. Маша в 17 лет вернулась в свою деревню (ее забрал старший брат), хотя через несколько дней пере­едет опять ко мне — будет учиться в Санкт-Петербурге в колледже. Младшая заходила в гости с подружками из приюта буквально вчера.

С девочками у меня остались хорошие отношения. Это мои дети, и они навсегда останутся мне очень близкими людьми.

Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся