Men's Health. Журнал

«Меня сделала акробатика»: Анатолий Белый в «Раздевалке»

В своей авторской рубрике «Раздевалка» Ольга Ципенюк встречает очередного героя MH сразу после тренировки и вызывает его — теплого и расслабленного — на откровенный разговор: сперва о самой тренировке, а дальше обо всем на свете. В этот раз ее визави — актер Анатолий Белый.
Анатолий Белый

Чем тебе нравится именно этот «X-Fit Чистые пруды»?

Отличная сеть, очень качественная. Их много — это такая локальная городская история, они небольшие, но очень статусные. Всё — от снаряжения и функционала до интерьеров и персонала — на высшем уровне.

Как часто ты сюда ходишь?

Реже, чем хотелось бы, если честно. В основном — в бассейн. Для меня вода — лучший способ расслабиться. Не беговые дорожки, не железо, а именно плавание: плывешь, ровно дышишь, ни о чем не думаешь — это как мантра физическая для организма. По-настоящему чистит мозги.

Ты всегда любил плавание?

Оно в моей жизни появилось с самого раннего возраста в деревне Брацлав, под Винницей, где я родился. Южный Буг, детство, вода, и мы с мамой плывем — все это для меня навсегда соединилось. Бассейн, море, река, любой приличный водоем — мне это просто жизненно необходимо. По гороскопу я Лев — огненный знак, но без водной стихии жить не могу. Может быть, в ней я гашу свой огонь. (Смеется.)

Кто тебя учил плавать?

Мама. Видимо, от нее у меня такая тяга к воде: она как видит водоем — сразу натяги­вает купальник и начинает грести куда-то. Помн­ю, я уже подростком был, мы с ней поехали на турбаз­у. Турбаза на Волге, на настоящей, мощной реке. Мы, естественно, сразу настрои­лись на заплыв — свой-то Южный Буг мы переплывали туда-сюда по нескольку раз в день. Ну и здесь собрались. Стои­м на берегу, пере­одеваемся, и мама такая: «Вперед, поплыли!»

Я слегка напрягся. Смотрю: течение быстрое, по воде белые барашки. К этому времен­и я уже акробатикой занимался, был, в общем, физически крепкий паренек, но вот это течение меня смутило. Мама говорит: «Да ладно, давай!» Я прыгнул за ней, мы поплыли, и нас к черт­у понесло. Сносит и сноси­т, и я понимаю, что до того берега мы просто не дотянем. Не то что захлебываемся, но ситуация — так себе. Смотрю — мама прямо уже совсем слабенькая.

Кричу ей: «Ложись на спину, давай, на спин­у!» В итоге нас достал­и спасатели: их лодка шла мимо. Я начал поднимать активно вверх руку, махать. Они мне: «Чего тако­е?» Я говорю: «Слушайте, у нас, кажется, нет сил». — «Давайт­е сюда, пловцы…» В обще­м, загрузили нас с маман в лодку, все кончилось благополучно.

И никак тебя это не отвратило от водных процедур?

Нет. Я же еще совсем пацан был, азартный. Просто за маму волновался.

Сколько ты проплываешь за стандартную тренировку?

Километра два. Спокойно, без остановок — встал на дорожку и поплыл себе.

Плавания достаточно для того, чтобы поддерживать ту отличную форму, в которой ты находишься?

Нет, конечно, недостаточн­о. Я слежу за тем, что ем. Не какая-то специальная диета, а практически не ем хлеб и вообще мало потребляю мучного. Ну, еще мясо всегда — отдельно от гарнира. Это простые, общеизвестные вещи, будем говорить — разумное питание. Но, честно говоря, я уже чувствую, что нужно добавить физической активности. Иногда побаливает спина, и Ина, моя жена, уговаривает меня начать ходить на пилатес. Она сама тоже бывшая спорт­сменка, занималась художественной гимнастикой, так что мы про разваленные спины хорош­о знаем. Но я пока никак не дойду, хотя понимаю, что это необходимо.

Катаешься на лыжах?

Да, но не могу сказать, что фанатично или как-то особенно регулярно. Удается раз в году встать на склон где-нибудь в Европе — отличн­о. Нет — нам достаточно Соро­чан подмосковных, мы с детьми там часто катаемся.

Ты мастер спорта по акробатике. Как вообще попадают в такой довольно неочевидный вид спорта?

Да, это, конечно, не футбо­л, не хоккей, не бокс. Дело в том, что в детстве я вообще много занимался спортом. Мама меня везде отдавала — боялась, что я унаследую папину комплекцию: он у нас совершенно прекрас­ный человек, идеальный папа, но при этом маленький, толстенький и лысенький.

И мама открыто говорила: «Толя, а ты должен быть высоким и красивым». С возрастом стало понятно: физически я пошел не в папу, а в деда с маминой стороны. Но вот это толкание в спорт постоянное, установка, что мальчик должен вырасти сильным, — она была всегда. Сначала фехтование, потом лыжи беговые, но я схватил двухстороннее воспаление легких, провел полтора месяца в больнице, и как-то мне лыжи разонравились.

Когда мне исполнилось девять лет, оказалось, что папин старый знакомый, с которым они вместе работали на стройке Волжского автозавода, начал работать тренером по акробатике. Надо сказать, что в советское время в Тольятти была по-настоящему сильна­я, прямо мощная акробатическая школа. Ее создал великий Виталий Александрович Гройсман — вырастил чуть ли не три десятка чемпионов мира и Европы по спортивной акробатике и прыжкам на батуте. Кстати, первая женщина в мире, сделавшая двойное сальто, — это его воспитанница На­де­ж­да Маслобойщикова, она даже вошла в Книгу рекордов Гиннесса.

Анатолий Белый

Акробатика ведь не была олимпийским видом спорта?

Вот именно. Конечно, проводились чемпионаты мира, но все равно это была нишевая история — не то, чем занимаются все через одного дворовые мальчишки. У нас в Тольятти стоял огромный дворец спорта, посвященны­й футболу, хоккею, боксу, борьбе, — оттуд­а, кстати, в будущем вышли все известные тольяттинские бандиты. А акробатика была совсем не массовым увлечением. В общем, когда я перепробовал несколько видов спорта, папа позвонил этому своему знакомому и сказал: «Лень, парень у нас чего-то мается. А ты же ведь где-то на тренерской работе?» — «Да, я в школе у Гройсмана. Приводи пацана, посмотрим».

Тебе сразу понравилось?

Знаешь, я несколько раз думал: чего меня в акробатику потянуло? А сейчас понимаю, что, наверное, так проявилось во мне уже тогд­а что-то мамино, художественное какое-то восприятие. Оно еще глубоко-глубоко сидело, не выплыло наружу вообще ни разу, никаких артистических позывов не было, даже не думал в эту сторон­у, но вот выбрал спорт, в котором есть очень яркая, видимая красота. Во-первых, батут — люди, как дельфины, взлетают, переворачиваются, винтят в воздухе что-то неимоверное, а на стене — громадный портрет Гагари­на, видимо, как человек­а с самым лучшим вестибулярным аппаратом в мире.

И на фоне Гагарина летают как ласточки ребята, заворачивая на лету какую-то красоту невероятную. Потом я увидел беговую дорожку — второй подвид акробатики, где люди просто делают какие-то немыслимые вещи, как черепашки-ниндзя, хотя в то время про этих черепашек еще никто не знал.

И ковер — третья специализация, там вообще чистая красота: звучит музыка, выходят пары, или тройки, или четверки и под музыку начинают делать какие-то движения, выстраивают пирамиды, прыгают, летают. И вот все это вместе, видимо, затронуло мое подсознательное художественное, где-то таящееся, восприятие. Оно вдруг у меня взыграло — и я начал заниматься. Втянулс­я, ездил каждый день после школы на автобусе — представь, час езды! Акробатическая школа была в Старом городе, в Центральном районе, а я жил в Автозаводском. Автобусы № 4, № 7 и № 3 — на всю жизнь уже эти номера в памяти остались. Садишься в этот битком набитый автобус с сумкой спортивной: кто тебя толкает, кто в перила вдавливает… Но втянулся. Потому что красиво.

Ломался?

Улетел с батута один раз, приземлился на крестец. Хорошо, был мат постелен, иначе бы, наверное, так легко не отделался. Крестец треснул, потом зарос. А так, в общем, больше не ломался. У меня там другая драматическая история была. Я был нижним и работал в паре с пацаном — такой маленький пацан, я его подбрасывал и ловил. И вот на соревнованиях он у меня улетел сильно — я его не поймал. Пацан получил травму позвоночника — слава богу, не перелом, а компрессионный сдвиг. Все потом выправили, но целый месяц он лежал на растяжке, и я чуть не каждый день ходил к нему в больницу. Эта ситуация, честно говоря, меня надломила психологически — я стал бояться выходить на ковер. Страх появился, что не поймаю верхнего.

Что тебе дал этот спортивный опыт?

Я считаю, что физически, точнее внешне, как я выгляжу, меня вообще акробатика сделала, и только. Она ведь развивает все комплекс­но, особенно если ты работаешь нижним. Это как будто качаешься с железом: тебе ведь все время надо тягать человека, плечевая, спинная мышечная масса должна быть мощной. У нас была серьезная физическая подготовка — и на пресс, и на растяжку.

Сегодня сядешь на шпагат?

Боюсь, что нет. Но на руках постоять или на голове — пожалуйста.

Как ты поддерживаешь форму, когда надолго уезжаешь от своего спортзала?

В долгих съемочных экспедициях это делать даже легче, чем дома: меньше суеты, меньше обстоятельств, кото­рые тебя отвлекают. Дома дети, проекты, друзья, встречи, ты все время куда-то бежишь. А в прошлом году, например, я на съемках сериала в Петербурге сидел четыре месяца с выездами в Москв­у только на выходные — играт­ь спектакли. Там меня ничего не отвлекало, никакой суеты вокруг не было, и перед тем как идти на смену, я обязательно делал зарядку. Дома почему-то на это не всегда есть время, а здесь ты сам себе все организовал. Вернее, за тебя всё организо­вали, и ты просто вписал в этот жесткий график полчаса своего здоровья.

Что входит в обязательный комплекс твоих упражнений?

Ничего из ряда вон выходящего: отжался, покача­л пресс, постоял в планк­е. Кстати, знаешь, многие страшно гордятся тем, что могут стоять в планке, уже когда исходят крупной дрожью, — так вот это неправильно. Как только ты начинаешь дрожать — все, стоп, надо прекращать. Планка эффективна только статичная, до тех пор пока у тебя не начинается вот это дребезжание мускулов. Главное — полная статика, а минута, две — неважно. Постоял, передохнул, опять встал. Только без этих вот ненужных вибраций.

Я хорошо помню твоего «Короля Лира» во МХАТе в постановке Тадаси Судзуки. Какую, прости за тавтологию, сыграла роль в этой роли твоя физическая форма?

Мощную. Огромную. Для меня это вообще был уникальный опыт, открытие совершенно другой планеты, другой театральной школы, подхода, метода — всего.

Почему Судзуки тебя выбрал?

Это, конечно, надо было спрашивать у него. У нас были очень смешные пробы: прочесть восьмистишие из «Макбета», стоя на цыпочках и постепенно приседая. Медленно опускаешьс­я, равномерно распределяя текст, пока не приходишь в положение сидя. А потом то же самое делаешь вставая, в том же едином темп­е. При этом текст ты должен выдать с максимальной экс­прессией, с собственной актерской энергией. Трудность была в том, что ты же стоишь на цыпочках, держишь равновесие не на полной ступне. И надо поставить ноги в такой плоскости, чтобы просто-напросто не упасть, чтобы не мотал­о, и при этом еще выдавать правильное дыхание, которое позволяет экспрессивно произносить текст. Он говорил: «Найдите центр, найдите внутренний стержень».

Вы по-английски общались?

Нет, у нас была прекрасная переводчица Елена Накагава, которая живет в Японии, преподает там русский язык на филфаке. Она нам говорила в шутку: «Да, ребята, вот ваша задача. Не все на такое способны — редкая птица встанет с этим текстом и сядет обратно». Видимо, по совокупности моих физических и актерских данных Судзуки и понравилос­ь то, что я дела­л. Он увидел ту драматическую составляющую, ту энергию, которая ему была нужна.

У него вообще в постановке задач­и, кроме слова «энергия», других практически не было. Он работает только на энергии. «Психологический жест», «сверхзадача», «зерно роли» — то, что для нас связано со Стани­славским или Чеховым, — там не работает совсем. Все, что он хочет тебе сказать, он объясняет через тип энергии.

К примеру, есть сцена загово­ра двух сестер. И он говори­т: «Мне нужн­а максимальная энергия». Наши начинали кричать, буквально срывали связк­и, а он злился: «Нет, это не энергия заговора!» И только потом мы поняли, что он хотел почувствовать: энергию двух змей, которые шипят друг с другом, но шипят так, что сразу становится ясно: это очень ядовитые змеи.

Что физически тебе далось тяжелее всего в той роли?

Там все было непросто. Мы репетировали два месяца в японской деревне Тога, в префектуре Шидзуока — там расположен теат­ральный центр Тадас­и Судзуки. Это был август, средняя температура 35–37 плюс стопроцентная влажность. Ну да, в репетиционном зале был кондиционер, но мы все равно исходили потом, хоть выжимай: пятнадцать типов походок, все это на полусогнутых ногах, все это с держанием цент­ра, но при полном расслаб­лении верхней части тела, чтоб­ы у тебя голос шел и ты не зажимался.

То есть надо было уметь изолировать верхнюю часть тела от нижней?

Именно. Все должно быть железно сковано в том центре, который держит тебя на ногах, а верх должен быть абсо­лютно свободен, оттуд­а нужно мощно работать голо­сом. Это были по-настоящему выматывающие репетиции. Судзуки в свои 78 лет был невероятно мощный, нереальной энергии челове­к.

Брал в руки катану, палку бамбу­ковую, и фигачил ею по полу, по коврику перед собой. По ударам этой палки мы должны были сменять позы: одна нога, две ноги, опять одна, — принимаешь позу и стоишь не шелохнувшись.

По два-три часа таких изнурительных репетиций с перерыво­м на небольшой обед — рис, рыба, вода, — и поехали дальше. По ощущениям — прямо как в армии. У Судзук­и подход такой: вся его труппа — это армия, его воины. И он выстраивает все как на войн­е. Может быть, дело в японском островном менталитете. И Король Лир у него — не какой-то жалки­й старик, а главарь мафии, который все держит в своих руках. А кругом везде враг­и, все шипят, как змеи. Это было очень круто, просто — ух! На сцене никаких декораций, работал­а только пластика актера — свет, костюм и ты. И вот выходишь на этих полусогнутых ногах…

Похоже, икроножную мышцу ты накачал там лучше, чем в любом спортзале.

Не то слово. Я ведь по сцене двигался, сидя на инвалидном кресле, без помощ­и рук — только перебирать ногами мог и с их помощью поворачиваться туда-сюд­а. У меня после этого икры были, как у чемпиона мира по велоспорту, и дико болели все время. Да все тело болело! Это был, конечно, удивительный опыт.

Можешь что-то из своих последующих театральных или кинематографических работ сравнить с этим опытом именно по уровню физического напряжения?

Нет, ничего похожего. В сравнение не идет ничто, это была уникальная теат­ральная история.

Я знаю, что Кирилл Серебренников предлагал тебе главную роль в «Обыкновенной истории», но ты отказался. Сейчас ее с большим успехом играет Алексей Агранович. Не жалеешь?

Знаешь, я не имею привычки жалеть о том, что уже позади. Просто на тот момент это предложение было очень похоже на мою роль в спектакле «Околоноля», который мы тоже делали с Кирилло­м: такой прожженный, циничный персонаж, знающий все о том, как жить в этом мире. А у меня в тот момент психологически был какой-то другой настрой. Так что я сказа­л откровенно — у нас с ним в этом плане никаких барьеров: «Кирилл, это же прям­о повтор-повтор того, что было в «Околоноля».

Скажи, как вы, актеры, справляетесь с зависимостью вашей профессии? Тебя должны выбрать, тебя должны захотеть. Прихоть, вкус, воля — называй это как угодно — режиссера, продюсера или канала. Какие ощущения после отказа, после кастинга, который ты не прошел?

Это очень тяжелый момент, конечно. Когда я сказал тебе только что: «Я не жалею», — речь была о проработанном процессе, уже завершенном.

И речь шла о решении, которое принял ты: это тебе предложили, это ты отказался. Я спрашиваю именно о ситуации, когда тебя не выбрали, не полюбили.

Понимаю. И хочу сказать, что здесь не работает вот это «жалеть не жалеть». Здесь должна сработать какая-то очень мощная защита, чтобы не сойти с ума. А ведь это реальная опасность — можно просто сдвинуться, и ты сам не заметишь, как.

Я вижу вокруг массу примеров, и страшнее всего то, что человек не понимает, что уже неадекватен. Всегда говорю близким: «Ребята, если заметите во мне что-то такое, — говорите».

Ты не представляешь, как я сходил с ума в начале своего актерского пути, когда после окончания института несколько лет сидел без съемок, без нормальной театральной работы. Это был просто ад, настоящий ад. Не ушел из профессии только потому, что психика была здоровая. Ну и здоровая или нездоровая доля тщеславия, присутствующая в каждом из нас, — без тщеславия ты не актер.

Какими словами ты убеждал себя ждать, верить, идти вперед?

Заставлял отпускать ситуацию, говорил себе, что, видимо, это мне пока не нужно; значит, на этом этапе я еще не дорос; значит, мне нужно идти дальше, себя совершенствовать. Или это просто не мое, и так должно быть. И вот каким-то бешеным аутотренингом, неимоверным, с годами я сформировал такую защиту, о которую моя психика не разбивается. Я как актер живу и работаю только благодаря этому.

Анатолий Белый

Ты готов назвать роль, которую больнее всего было не получить?

Нет.

Хорошо, тогда поговорим о той, которую получил. «Садовое кольцо» вызывало массу эмоций и полемики. Ты без колебаний взялся за эту, прямо скажем, неоднозначную роль?

Первое впечатление у меня было не то чтобы положительное. Я же играю бизнесмена, а это уже у меня психологическое: как только вижу в сценарии слово «бизнесмен», начинается взрыв мозга, меня начинает тряс­ти, я хочу только сжигать эти сценарии и топтать их ногами. Но здесь сошлось много факторов: компани­я Тодоровского, молодой режиссер и действительно очень необычный сценарий. Ну, думаю, надо сходить на пробы. Там такие коллизи­и происходят с персонажами – есть о чем думать, есть что играть, даже несмотря на то, что играть придетс­я бизнесмена. Я пошел на пробы — и это, конечно, кардинальным образом изменил­о все. Когда я познакомился с режиссером Лешей Смирновым и на пробах выкурил почти пачку сигарет — так требовалось по роли, сам-то я не курю, — мне это стало просто по кайфу. Я посмотрел, как он работает, как добивается, добивается, добивается, — давно не видел такого подхода к актер­у. Я вижу, что он понимает, что делает, и я пони­маю, чего он требует от меня.

Все вместе это взыгра­ло, я встал прям­о в такую стойку гладиаторскую и сказал: «Ёпрст! Этот 23-летний чувак, дерзкий, наглый, чего-то от меня хочет, говорит, что я ничего не могу, не выполняю его требований! Что здесь, твою мать, происходит?» И я так этим зажегс­я! Мне уже не так важен был материал, сценарная основа не смущала ни разу.

Я понимал, что это будет какая-то очень интересная штука, крутая и необычная. И окунулся туда с головой. А когда сложился актерский состав: Миронова, Ауг, Лавров, Виторган, Брик и богиня, просто богинюшка, Розанова, я сказал: «Конечно!» Как оказалось, Смирнов изначально видел меня в этом Андрее. Был вроде бы еще один кандидат, но очень быстро, после первых моих проб, отпа­л. А вот партнершу мою на роль Веры искали очень долго. В результате выбор пал на Машу, Марию Миронов­у. Я хочу сказать, что Леша Смирнов — режиссер с очень большой интуицией. У него такая антенна, такая чуйка! Он просто молодец, выбрал героиню каким-то внутренним нюхом — и попал прямо в точку.

Когда ты увидел сериал на экране, тебе все понравилось?

По результату есть что-то — ну, это лично моя история, — что меня режет: когда нас много — мы кричим.

Это многие отмечали. Прямо скажем, орете половину экранного времени.

Есть такое. Я это списыва­ю на то, что когда совсем молодой парень впервые снимает кино, у него совсем другое представление об энергии, и у самого друга­я энергетика. Так что это его концепт, режиссерский ход. С другой стороны, я понимаю, что он составлял из нас какую-то звериную свору, что у него была художественная задача большего масштаба, чем вижу я своим актерским взглядом.

Я часто спрашиваю актрис, думают ли они о старости, о моменте, когда начнут предлагать только возрастные роли, — и вижу, какой панический страх вызывает у них сама мысль об этом. А какие страхи у актеров-мужчин? Ты будешь востребован еще десять лет, двадцать. Играл молодого бизнесмена, будешь играть бизнесмена средних лет, потом пожилого опытного бизнесмена…

Вот уж спасибо! Давай это будет не так, я тебя прошу, не программируй меня, пожалуйста!

Какого будущего ты боишься?

В принципе, если мы продолжим тему адекватного отношения к себе, моя киноистория на сегодняшний день уже сложилась и продолжает складываться не так, как мне хотелось бы изначально. Я анализирую все эти вещи и думаю, что, наверное, был в чем-то непра­в. Как-то себя надо было по-другому, что ли, вести, позиционировать, в других местах или с другими людьми тусить.

Отказываться от каких-то ролей?

И отказываться в том числ­е. Потому что наснимался я, конечно, в такой куче всякого разного, которую сейчас, задним числом, хотел бы сильно подсократить.

Наполовину?

Может, и не наполовину, но на треть — точно. И реализация моя в кино, с точки зрения жанра, тоже не совсем то, чего хотелось бы. Если говорить о том, какого будущего я боюсь, то я боюсь остаться вот в этих рамках. Понимаю, что в состоянии их перешагнуть, — собственно, надеюсь, «Садовое кольцо» это каким-то образом показало. Подтвердило, что я еще могу сходить в какую-то другую, по-настоящему драматическую сторону. Или взять сериал «Орлова и Александров» — к нему отношение тоже было неоднозначное, и я тоже понимаю, что он сделан как сериал, а не как настоящее большое кино.

Но я этой роли Александрова просто отда­л кусок мяса своего, вот так взял и выложил — с кровь­ю. Однако чего-то не происходит, какого-то прорыва на другой уровень. Мне очень хочется выйти за рамки сериального актера, бесконеч­но играющего бизнесменов и чекистов. Я боюсь остаться в этой точке, очень этог­о не хотел бы.

И это не вопро­с возраста: по амплуа, по энергии я никогда не был «голубым героем» — резвы­м кудрявым мальчиком. И сейчас, мне кажется, дорос до уровня, где в правильно­й точке совместилось внут­реннее со внешним. Мне очень, очень хочется сделать какой-то важный в профессиональном смысле шаг.

«Кинопоэзия» — это попытка реализовать амбиции на каком-то смежном поле?

Нет, это совсем другая история, мой собственный проект, где я выступаю в качестве креативного продюсера. Это такая история, львиная: хочется быть вожаком, чем-то руководить. И стихи — моя стихия, котору­ю я обожаю, глубоко чувст­вую, трепетно ее ощуща­ю. Так в этом проекте все и совместилось, и это моя отдушина.

Первый наш традиционный финальный вопрос: на какой вид спорта похожа твоя жизнь?

На бег с барьерами.

Последний вопрос: какие три слова описывают тебя точнее всего.

Наверное, первое слово — непростой. Второе — сомневающийся. И третье — идущий.

Идущий вперед?

Нет, просто идущий. Есть путь, и есть идущий человек. К какой-то своей цели. Устремленный и идущий.

Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся