Men's Health. Журнал

«Артист должен быть в форме»: Леонид Каневский в «Раздевалке»

В своей авторской рубрике Ольга Ципенюк встречает очередного героя MH сразу после тренировки и вызывает его — теплого и расслабленного — на откровенный разговор: сперва о самой тренировке, а дальше обо всем на свете. В этом номере ее визави — актер Леонид Каневский, который сегодня празднует свое 80-летие.
Kanevsky main.png

Мы сидим в спортзале «Планета фитнес» во дворе «Ленкома» — театра, с которого началась ваша, Леонид Семенович, артистическая карьера.

С этого места много что начиналось.

Часто здесь бываете?

К сожалению, не очень, время мое из-за работы очень ограничено. Но бегу сюда при первой возможности, долго не бываю — начинаю страдать. Если я в Москве — раза два в неделю хожу обязательно.

Когда вообще спорт появился в вашей жизни?

Лет в 12, когда я пошел в борцовскую секцию, а маме наврал, что начал заниматься туризмом.

Тогда давайте вернемся в ваше киевское детство.

Я был довольно полным мальчиком — и бабушка хорошо кормила, и мама, слава богу, замечательно готовила. Мне все шло на пользу. Но когда это стало заметно в зеркале, я начал немножко переживать и решил как-то взбодрить себя физически.

Без всякого внешнего повода?

Я знаю, знаю, на что ты меня толкаешь — на воспоминания о том, как меня в Киеве обижали блатные мальчики! Нет, никто меня не обижал. Папа у меня был здоровый, мощный мужик, и мне хотелось соответствовать этому образцу — так я решил заняться спортом. Мне повезло в этом смысле, да и вообще мне по жизни во многом везет. Я пришел на стадион «Динамо» и встретил там тренера по борьбе. Константин Константинович Накельский, потрясающий дядька — фронтовик, орденоносец, до войны был чемпионом СССР в полусреднем весе. Он меня взял к себе в секцию, где тренировал молодых солдат. Представь: 18-летние битюки и я, пацан. В общем, начал тренироваться, увлекся и с тех пор не представлял себе жизни без спорта. К сожалению, когда я переехал в 17 лет в Москву учиться, то в секции спортивные уже невозможно было ходить — занятия были с 9 утра до 11 вечера.

Мы говорим про Щукинское училище?

Щукинское, да. Но я продолжал делать зарядку там, в гимнастическом зале. У нас был такой Южаков… Слушай, как я помню фамилии? Потрясающе! Всеволод Борисович. Двадцать лет почти преподавал физкультуру, сценическое движение и фехтование, и я у него занимался довольно активно.

Студент творческого вуза, богемный образ жизни — и зарядка? Слабо верится.

Сам не верю, но тем не менее не могу без этого.

Каждый день, всегда, всю жизнь?

Девяносто процентов жизни, скажем так. За жизнь сложился комплекс упражнений, которые я люблю.

Расскажете?

Последние много лет я начинаю с присядки. Не в танце, а у двери.

Почему у двери?

Лет 25 назад прочел статью «Когда у вас отваливается спина» и следую ее рекомендациям. Надо подойти к открытой двери, взяться за ручки с двух сторон и, практически касаясь носом торца двери, приседать. Я так к этому привык, что, даже если не успеваю делать зарядку, приседаю обязательно. Довел уже до ста приседаний! Каждый день, где бы я ни был. Даже наутро после гостей, даже если случилось выпить — а что, бывает и такое. У меня ощущение, что эти приседания прекрасно на меня действуют. А после них делаю упражнения с резиной, отжимаюсь. Планку начал делать — это потрясающе!

Сколько можете простоять?

Три минуты.

В планке стоять очень скучно. Мне иногда кажется, можно еще постоять, силы есть, а вот терпения нет. Стихи про себя читаю, но все равно, максимум — минута, и то с отвращением.

Ну, это интеллигентские штучки. А я простой пацан, до 150–160 считаю — и все.

Сколько продолжается ваша стандартная тренировка, как она устроена?

Полтора часа. Начинаю с велотренажера — беговую дорожку почему-то я издавна невзлюбил. 20–30 минут, ни за пульсом, ни за километрами не слежу — только по времени. Потом идет набор упражнений: грудь, бицепс, живот, плечи, трицепс, ноги. Один день — одна группа мышц, следующий день — другая. Единственное, что делаю постоянно, — это живот, пресс обязательно. Подтягиваюсь на турнике — но с поддержкой. Знаешь, есть такой турник с подставкой под ноги. У меня была проблема с плечом, боюсь его сорвать.

Отжимаетесь?

Конечно, 30–40 раз.

Спортивным питанием увлекались когда-нибудь?

Я, Олечка, увлекаюсь спортивным вкусным питанием. Прежде всего, люблю спортивное грузинское питание и знаю в нем толк. Хачапури, лобио — я же с детства ездил в Абхазию, в Сухуми, где жили два папиных брата. Люблю побаловаться итальянским спортивным питанием, узбекским… Ну, ты меня поняла. (Смеется.)

kanevsky2.png

То есть никогда никаких диет?

Нет-нет, вообще никогда. Ну, есть, конечно, сдерживающие моменты: хлеб, сахар.

В чем себе отказываете регулярно?

Да ни в чем! Когда хочется съесть икорку или рыбку красную, то я намазываю черный хлебушек маслом… Белый не ем. Сладкое люблю — печеньице, вафли. Но сдержанно: к чаю откусываю две печенюшки с удовольствием, только две, и все.

Вернемся в детство. Как родители относились к вашим занятиям спортом?

Поддерживали всегда. Работа отца требовала определенной физической силы: он был технологом-фруктовщиком, ездил по садам всего Советского Союза, таскал ящики с яблоками, сливами разных сортов. У нас вообще по мужской линии как-то складывались отношения с растительным миром: дед с папиной стороны, которого я не застал в живых, был садовником в имении какого-то графа. Папа, как видите, пошел по фруктам, а во мне, наверное, опять дедушка отозвался: я очень люблю цветы, дома ухаживаю за орхидеями, даже герань у нас есть — символ мещанского быта. (Смеется.) Но несмотря на это, профессию я с детства себе выбрал другую. И всегда понимал, кстати, что физическая кондиция для артиста — дело огромной важности. Артист должен быть в форме.

Как в то время поддерживали форму? Не было фитнес-залов, много гастролировали, много пили, жили, прямо скажем, в чудовищных условиях — в общем, подрывали здоровье.

Ну, насчет «много пили» — это все-таки преувеличение. Нет-нет, я сам иногда не прочь, но только в нерабочее время. Подрывали здоровье — но с тем, чтобы утром по возможности его восстановить и быть в форме. А как ее поддерживать? Были гантельки, была резина, был эспандер, был пол, в конце концов, — ложись и отжимайся.

Эспандер кистевой. Помню, у папы был такой.

Точно, кистевой! И еще один был, на резине, с ручками для растяжки. Валечка Гафт с собой на гастроли возил гантели — никто не мог понять, почему невозможно поднять его багаж. Боюсь соврать, по сколько килограммов, но, думаю, не менее семерки каждая… Валя замечательный! Во-первых, замечательный артист, и человек потрясающий, уникальный. Ну а если про мужское здоровье — мощнейший мужик был в свое время. Мышцы, грудь — с него атлетов можно было лепить. Он сам смешно на эту свою красоту реагировал. Когда мы вместе раздевались в гримерной, говорил: «Ну все, ничего нет! Ты только посмотри! Все дряблое, все висит…» А у него — бицепсы налитые, грудная клетка шикарная… Ты ему говоришь: «Да что ты, Валя, с ума сошел? Посмотри, как ты выглядишь потрясающе!» — «О чем ты, старик?! Ну сам посмотри — все висит, ничего нет!» Но стоило его поддержать: «Да, Валя, что-то ты сник…», как он взрывался: «Ну, не до такой степени, старик! Почему же я сник?! Смотри!» И поигрывал бицепсами. Еще иногда на гастролях мы находили теннисные корты. Однажды я даже с Никитой сыграл, Михалковым, — мы где-то на юге пересеклись.

А с весами работали когда-нибудь?

Было время. Мой приятель Женя Пеньковский — тяжелоатлет, серебряный призер чемпионата СССР, потом он тренировал команду штангистов ЦСКА — затащил меня на тренировки в Институт физкультуры. Там был своего рода клуб: инженеры, профессура ходили в зал при кафедре тяжелой атлетики. Мы вместе занимались, таскали штанги, потом ехали отдыхать за город.

Вы прямо реально тягали штангу?

Не просто тягал — по-настоящему, под руководством профессионалов-штангистов, чемпионов. Стоя не помню, сколько выжимал, боюсь соврать, а лежа — больше 100 килограммов.

Все это — часть профессии, обязывающей иметь презентабельную внешнюю фактуру?

Ну конечно, конечно. К примеру, в «Дон Жуане» я играл слугу Сганареля. В одной мизансцене я срываю с себя рубашку и замираю: «Можете ли вы смотреть на все те хитрые штуки, из которых состоит машина человеческого тела, и не восхищаться, как все это пригнано одно к другому?» — там целый монолог. И ты понимаешь: надо выглядеть так, чтобы сбросить рубашку и услышать в зале «Ох!».

И по сей день то, как вы выглядите — мне же случалось видеть вас в бассейне, — это действительно «Ох!».

Стараюсь держать форму, хотя, конечно, трудно сравнивать с тем, что было. Помню, на съемках «Бриллиантовой руки» мне никак не могли подобрать костюм. То есть костюм был — сшили на «Мосфильме», но я прилетел на съемки в Баку, померил — сидит как на корове седло, что-то совершенно невозможное. Я вышел в нем и говорю Гайдаю: «Леонид Иович, так нельзя сниматься, сами посмотрите!» Он: «Да, что-то нехорошо. Ну, подберите что-нибудь с костюмерами». Иду в костюмерную, ищем полчаса, перебираем какие-то майки-шмайки — ничего не подходит. Выхожу в брюках, голый до пояса, говорю: «Леонид Иович, ничего невозможно выбрать, безобразие какое-то. Не знаю, что делать». И тут он: «Стоп-стоп-стоп! А этот костюмчик кто тебе справил?» — «Я сам». — «Вот так и будешь сниматься». Гайдай был потрясающий дядька!

Кстати, о голом торсе — я перед нашей встречей пересмотрела фильм «Удивительный мальчик» 1970 года.

Это где я играю боксера?

По имени Апперкот, да. «Кто не знает силы Апперкота — выходи на ринг, кому охота. Может, вам случайно повезет и вас в живых оставит Апперкот!»

Потрясающий фильм, Саша Орлов снимал. Помнишь, какие там песни? На музыку Артемьева и на стихи Анатолия Наймана!

Да-да, а исполняет их малоизвестная солистка Москонцерта Алла Пугачева. Там тоже есть ваш роскошный торс — когда вы на ринге сбрасываете шелковый полосатый халат и начинаете играть бицепсами. Поклонницы умирали?

Да, не при жене будь сказано.

Вы специально готовились к тем съемкам, качались?

Нет, абсолютно. Просто всегда занимался спортом. И дома, и на гастролях. Да-да, на гастролях обязательно. Тогда же было не то что сейчас, когда приезжаешь со спектаклем на день-два и сразу уматываешь. Раньше — месяц в этом городе, месяц в другом… Живешь в одном месте, находишь спортзал где-то поблизости. Мы с Игорем Янковским, племянником Олега, совпадали в этом смысле: искали спортзалы, стадионы, играли в теннис, в баньке парились.

В спортзал, где качаются обычные местные мужики, вдруг заходят звезды экрана. Вам давали возможность спокойно потренироваться?

Давали и сегодня дают. Олечка, звездность — вообще штука очень эфемерная. Если к ней относиться только как к звездности, ты через год исчезнешь абсолютно. Это ведь временная история. И кстати, если не поддерживать в том числе физическую форму, то все быстро кончится — пропадет в один момент. Не заметишь, как тебя забудут. Стать звездным очень легко: появился по телику пару вечеров подряд — и готово. А вот удержаться двадцать, тридцать, сорок лет, чтобы люди так же к тебе относились, как попервоначалу, и встречали и провожали с улыбкой, — это задача.

Можете вспомнить случай из артистической практики, связанный именно с вашей физической формой?

В том же «Дон Жуане», который ставил в Театре на Бронной мой гениальный учитель Анатолий Васильевич Эфрос, Миша Казаков и Коля Волков по очереди играли Дон Жуана, а мы с Левой Дуровым — Сганареля. Левка был очень спортивный — маленький, невысокого роста, но жилистый качок. Декорация к спектаклю была работы прекрасного художника Давида Боровского: на сцене стоял громадный сарай из темных старых досок, задняя стена уходила высоко наверх, под падугу. И вот на репетиции Левка несется к этой стене, по доскам взбирается наверх — просто как кошка взлетает — и там зависает. Я думаю про себя: «Вот зараза! Это ж как красиво! Надо будет попробовать!» Ни на секунду не возникла мысль: «Ой, а как? Вдруг не смогу?» — я понимал, что это надо сделать. И вот подходит моя очередь: несусь туда, не спрашивая у Левки, можно ли повторить его мизансцену, взлетаю наверх, зависаю. И все — дядя Толя мизансцену утверждает.

Дядя Толя?

Эфрос. И дальше еще 400–450 спектаклей мы с этой сценой играем. Было очень эффектно: я висел на стене и оттуда говорил текст. Замечательно! Но если бы я не мог подтянуться, вскочить, взлететь, взобраться — хренушки с два такое можно было бы сделать.

Были ли ситуации, когда не удалось чисто физически воплотить то, что нужно?

Нет, не было, такая уж это профессия. Помню свой первый фильм «Сорок минут до рассвета». Мне 21 год, я играю директора сельпо — представляешь, с моим-то лицом! Режиссер — Боря Рыцарев, замечательный парень, он потом снял прекрасные наши фильмы-сказки «Волшебная лампа Аладдина», «Иван да Марья», «Принцесса на горошине». У меня запланирована серьезная сцена с крупным планом: я иду за председателем колхоза и произношу длинный монолог. Готовлюсь, учу текст. Идет съемочный день — семь часов, восемь часов проходит, а моей сцены все нет. И вдруг Боря говорит: «Так, закончим сегодня сценой директора сельпо с председателем колхоза». Я: «Как, Борис Владимирович, как?! Я устал, это же конец дня!» — «Леня, перестань! Давай, пошли!» Становлюсь на колени, как по мизансцене надо было, и вместо текста монолога произношу: «Борис Владимирович, ну так же нельзя!» А он мне: «Отлично, репетируем». И я иду на коленях, произношу текст монолога, а в голове стучит: «Как так можно! Что же это такое!» Но иду. Потому что я артист и обязан выполнить волю режиссера — вот что такое наша профессия. Хотя внутри у меня все кипит — заставить произносить монолог в конце съемочного дня!

Какая у вас была ставка тогда, в 21 год?

Когда начал сниматься — 13 рублей 50 копеек за съемочный день. А первая картина с гонораром — не по дням, а заранее оговоренная сумма — была с Костей Худяковым в 1989 году на фильме «Претендент» — с Леней Филатовым мы играли. А потом я уехал в Израиль. Там, кстати, впервые услышал слово «райдер»: «Леонид Семенович, как там у вас в райдере — что будете пить и есть?» Говорю: «Как это? Что дадите». Да я и сегодня говорю: «Хорошо бы сухофрукты и чаек с лимоном, зеленый». Но что я сейчас настоятельно требую — это комфортабельный переезд и хорошее жилье, если длинные съемки. Ну и на грим — отдельная комната либо вагончик. А райдеры эти… Я когда узнаю, чего сегодня требуют молодые артисты, — для меня это шок, просто шок.

Например, машину с затемненными стеклами.

Ну конечно, иначе набегут поклонники, затравят. Страшно не люблю кокетство: «Ох, так утомляет это зрительское внимание, эта популярность! Так от нее устаю, так надоедает!»

kanevsky.png

Когда вы в 1991 году уехали в Израиль…

Не эмигрировал, а поехал работать.

…делать с Евгением Арье театр «Гешер», вы стали считать себя израильским артистом?

Я и сейчас себя считаю, живя в Израиле, израильским, живя в России — русским артистом. Вообще, когда меня спрашивают: «Какой театр вы любите: английский, русский, немецкий?» — я говорю: «Хороший. Я люблю хороший театр». Когда есть артисты, режиссура, когда потрясающе придумано оформление, тогда неважно, на каком языке спектакль. Помню, как смотрел «Трех сестер» в постановке Питера Штайна. Играли немцы, но было наплевать, на каком языке они говорят, — настолько потрясающе играли.

Вы в свое время говорили, что в Израиле актерская школа отсутствует как таковая.

К сожалению. Не хочу никого обидеть, но школа — это прежде всего отношение к профессии. Когда мы формировали труппу «Гешера», то из ста человек отбирали двоих-троих, максимум четверых. Приходили местные артисты — хорошие, органичные, — но большая часть из них через полгода говорила: «Ну что это такое! Все время в театре! Репетиции с утра до вечера! Когда же в кафе посидеть, погулять когда?» — и уходили. А русская театральная школа — это прежде всего полная отдача, это жизнь, посвященная театру.

Но вас самого в какой-то момент на свою сторону перетянуло телевидение.

Нет, не перетянуло. Все равно для меня прежде всего театр. Просто, к сожалению, был период, когда я пять лет не получал ролей, уже будучи артистом Эфроса. И тут важно было не рассыпаться, не заныть: «Вот, не понимают, не ценят».

«Знатоки», получается, уже шли вовсю, они же начались в 71-м?

Да. Я уже был известный артист, много снимался, а вот в театре что-то застопорилось. Но там был Эфрос — непререкаемый авторитет, и по сей день все отсчитываешь от него. Можно было не играть, но общаться, быть рядом — это уже восторг. И вот, кстати, тут важно опять сказать о форме, физической и моральной, которую надо всегда держать. Я даже придумал такую формулу «Быть готовым к случаю»: если ты не готов, а случай подвернулся, то ты обосрался. И все — не на кого пенять.

И что в вашем случае подвернулось?

«Весельчаки», выдающаяся комедия Нила Саймона, которую поставил Костя Худяков. Мы с Левой Дуровым сыграли этот спектакль, Эфрос его принял замечательно, был большой успех. Я даже звание после него получил. Мне потом уже в кулуарах рассказывали, что на «Весельчаков» пришел какой-то секретарь горкома по культуре и после спектакля спросил: «А что это у Каневского нет З.А.?» — в смысле, звания заслуженного артиста. И буквально через пару месяцев мне позвонила секретарь директора театра и спросила: «Леонид Семенович, у вас не изменились анкетные данные?»

В смысле? «Вы по-прежнему еврей 1939 года рождения?»

Именно. Говорю: «Не изменились, а что?» — «Да вот, в Управлении культуры требуют, на предмет представления к званию».

Насколько вы стали заложником созданных вами образов? Речь, разумеется, про «Бриллиантовую руку» и «Следствие ведут знатоки».

Были артисты, которых можно было снимать исключительно в ролях генералов и вождей, а я относился к списку «не рекомендованных в отрицательной роли» — потому что играл сыщика советской милиции. Не рекомендовали сниматься в роли отрицательных героев, чтобы не дискредитировать персонаж.

Прямо не давали играть плохих?

Одной роли из-за Томина я точно лишился: когда в картину «Собака на сене» взяли не меня, а Джигарханяна. Арменчик потом говорил: «Не знал, что ты должен был сниматься. Я отказался бы, послал их к чертовой матери, и все. Но они же ничего не сказали!» А мне ведь уже сшили костюм Тристана, все там под меня было готово. Ян Фрид, режиссер картины, потом прислал письмо большое с объяснениями, извинениями и обещаниями. А вот Юнгвальд-Хилькевич, режиссер фильма «Д’Артаньян и три мушкетера», которому тоже не рекомендовали снимать меня в роли господина Бонасье — мне об этом рассказали люди, которые были на худсовете, — сказал: «Но для меня принципиально, чтобы эту роль сыграл именно Каневский!» И все, ничего страшного не произошло, ему сказали: «Ну, на ваше усмотрение».

А про «Бриллиантовую руку» что говорить — это был взрыв. Тогда знаешь, как показывали? В кино устраивали так называемую всесоюзную премьеру: во всех кинотеатрах в назначенный день шел один-единственный фильм. По всему Советскому Союзу — только «Бриллиантовая рука». Я утром вышел на улицу, и все — стал известным артистом.

Леонид Каневский, кадр из фильма «Бриллиантовая рука» Леонид Каневский, кадр из фильма «Бриллиантовая рука»

Сегодня ваша программа «Следствие вели» на НТВ — одна из самых рейтинговых.

Да, слава богу.

Что вы, ветеран жанра, вырастивший своего героя Томина от майора до полковника…

Уточняю: от капитана до полковника, начинал он капитаном. Но людям запомнился майором, это да.

…что вы думаете о содержании канала НТВ в целом, о его влиянии на зрителя?

Программа «Следствие вели» идет уже двенадцать лет, и для меня она важна не криминальными историями. Мне важно передать дух времени, о котором идет речь: как жили, как общались, как хулиганили и шутили, что ели и где гуляли. Думаю, мы попали в точку: чем дольше идет программа, тем больше молодых людей ее смотрит. Ко мне подходят на улице пацаны и девочки 13–15 лет сказать какие-то хорошие слова. Говорят, что узнали много нового о жизни старшего поколения. Именно потому, что это рассказ про время, а не про криминал. Криминала везде хватает — ткни в любую кнопку, на каждом канале идут детективы.

Вы можете влиять на содержание программы?

Конечно, влияю. Во-первых, своей интонацией. Во-вторых, знанием того времени. Очень часто что-то правлю: когда ко мне попадает готовый сценарий, я, грубо говоря, подминаю его под себя — и по тексту, и по шуткам, и по деталям историческим. Можно сказать, редактирую, потому что знаю тот период, и люди мне доверяют — наверное, благодаря моему герою. Ничего не поделаешь — 20 лет, которые прошли у зрителей с майором Томиным, создали авторитет его исполнителю. По интонации люди чувствуют мое отношение к персонажу. Да, вот это очень важно: отношение к персонажу. Если ты обратила внимание, в программе описывается много дел, где были чуть ли не расстрельные статьи, а потом оказывалось, что человек не виноват или его подставили. Или, наоборот, о человеке говорят хорошо, он, может быть, почетный пенсионер, а из-за него вынесено два расстрельных приговора. Ему главное было — доказать, что он прав, а не выяснить истину. И тут люди тоже слышат мою интонацию, мое отношение к этому персонажу. Яркий пример — дело Соколова.

Вас наверняка обожают сотрудники силовых ведомств.

Уважают, скажем так. Я ведь очень много езжу по стране, по бывшему Советскому Союзу, встречаю людей 40-летних, 50-летних, которые говорят: «Я из-за вас пошел в милицию». Недавно в Сочи отдыхал, в санатории, там встретилась дама-судья: «Вы знаете, что я пошла на юридический факультет из-за вас? Мне так нравился Томин, вы были так убедительны — я решила стать юристом».

На фоне процесса по делу вашего коллеги Кирилла Серебренникова — не стыдно за тех, кто по вашим стопам пошел в эту профессию?

Стыдно. Но ведь юмор в том, что это не они. Это, грубо говоря, не майоры Томины, не сыщики, не уголовный розыск — это другие отделы, это политизированная ситуация и Министерство культуры.

Как вы себя чувствуете, будучи частью этого сообщества — я имею в виду, творческого, разумеется, не милицейского?

Плохо чувствую себя. Обидно, стыдно. Даже если что-то было, почему такие уж криминальные выводы, аресты, подписки о невыезде? Они же не убийцы, не фальшивомонетчики. Они делали дело, и дело удачное, успешное. И везде, где могу, я говорю об этом: что так не бывает, что так не должно быть. Вспомни, как было с врачом, с Мисюриной, — похожая же история? Вот медики — молодцы: отбили, отстояли коллегу.

Почему, на ваш взгляд, театральное сообщество пока не в состоянии добиться перемены участи?

Театральное сообщество выступило мощнейшим образом — все, кто мог, от кого что-то хоть как-то зависело. Авторитетных людей сколько высказалось, ты посмотри! Значит, там другое отношение к этому делу, к сожалению. Или кто-то сверху сказал: «Не обращайте внимания ни на что и ни на кого, давайте доведем до конца».

Вам лично майор Томин помогал когда-то выпутаться из собственных проблем?

Ну, разве что с гаишниками: меня даже когда останавливали, то козыряли, извинялись и отпускали. Но был один случай замечательный, похвастаюсь. Вечером как-то, поздно довольно, раздается звонок: Боря Мессерер. «Леня, тут нас с Беллочкой у Триумфальной арки остановили. Попался какой-то мерзавец — не узнает Беллочку и хочет забрать документы». Говорю: «Все, сейчас буду!» Прыгаю в машину, несусь туда. Смотрю: Беллочка стоит, чуть не плачет. Милиционер увидел меня — расплылся. Я ему: «Ты что! Перед тобой, вообще-то, Белла Ахмадулина и Борис Мессерер! Верни документы, и все!» — «Да-да, конечно-конечно. Я просто подумал…» Отдал, извинился. Белла говорит: «Я никогда этого не забуду». И правда, прошло несколько лет, прихожу как-то в ЦДЛ — там Белла, Боря, гуляет большая компания. Беллочка вскакивает и ко мне чуть ли не на коленях: «Помню, помню! Как я вам благодарна!»

Похоже, вы создали образ, абсолютно священный для советской милиции.

Насколько священный, не знаю, но ты вспомни 60–70-е годы — какими были персонажи-милиционеры: один глуповатый, второй не очень умный. И вот такие они ходили по экранам, по страницам книг. А ведь люди должны были им верить, должны были их любить. Но на пустом месте любви не бывает. Мы же оказались, так сказать, немножко из другого теста. Когда к нам с Геркой Мартынюком попал сценарий и потом, когда мы пришли на Петровку, это была большая удача. Мы познакомились с очень мощными людьми, которые работали, в общем, за малые деньги, за копейки, но отдавались своему делу полностью. Жизнь на это клали там, на Петровке. И нам хотелось показать таких персонажей, которых мы узнали в реальности — с живыми нервами, с живой кровью, абсолютно честных, чистых, настоящих профессионалов. Наверное, что-то у нас получилось.

Относились на Петровке к нам очень уважительно, на все мероприятия звали. Авторитет милиции мы подняли сильно — и Щёлоков, министр внутренних дел, это хорошо понимал. Тут недавно был документальный фильм про Щёлокова, там есть сцена, где они с женой смотрят «Следствие ведут знатоки» и жена говорит: «Все-таки какой замечательный фильм! И этот Томин — очень обаятельный».

Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся