Men's Health. Журнал

Лёва Би-2: «Самореализация — главное условие счастья»

Главный редактор Men's Health Максим Семеляк заглянул в гости к Лёве Би-2, чтобы поговорить с героем нашей апрельской обложки об эмиграции музыки, эволюции рока и эскалации спорта.
22.03.2018 - alexconst -34994.jpg

Я так загляделся на твою коллекцию машинок, что даже забыл, чего хотел спросить.

Да, у любого коллекционера, который сюда глянет, поедет крыша, потому что достать большую часть этих машин просто невозможно.

Давно собираешь?

Со школы, у меня отец ездил за границу и привозил какие-то машинки. Я собирал, ну так, бессистемно. А в какой-то момент я решил уехать в Израиль, нужны были деньги. И я эту коллекцию продал. Она была не супер, не как эта, а вся из советского автопрома, я в школьном возрасте бегал по магазинам, покупал машинки за три пятьдесят. «Чайка», помню, стоила одиннадцать рублей. И знаешь, до самого момента моего возвращения в Москву эта коллекция мне снилась периодически. И как только у меня в Москве появилась возможность как-то осесть уже без того, чтобы перетаскивать каждые полгода все вещи, я опять начал собирать. Для начала я восстановил все то, что у меня было в детстве, чтобы эти кошмары перестали меня преследовать. А потом уже определился с двумя основными направлениями.

Вообще, для меня существуют два великих человека: Карл Бенц и Этторе Бугатти. Один создал автомобиль как таковой — он поставил мотор на тележку. А Бугатти из этой тележки сделал тот автомобиль, который существует в нашем представлении сейчас. Он добавил туда дизайн.

Bugatti присутствует сейчас в сугубо спортивной форме, нет, конечно, такого бурного продолжения, как у «Мерседеса». Но в «мерсах» меня интересует как раз золотой век, барокко, торжество вот этих линий изогнутых. Можешь себе представить, что все, что стоит на этих двух полках, — это все, в принципе, 500-я и 540-я серии 30-х годов? Вообще, «пятисотых» было выпущено около 800 штук, по-моему. Посмотри, они все абсолютно разные. Похожих машин не было в принципе.

А как тебя занесло в Израиль?

История достаточно тривиальная. Мне 19 лет, Советский Союз приказал долго жить, и все стало рушиться, крошиться. Понимаешь, у меня не было денег даже на кроссовки.

Да я-то прекрасно помню, просто подумал, может, в Белоруссии это как-то мягче происходило.

Да нет, все точно так же: талоны на сигареты и все остальное. Машина, которая когда-то стоила, например, восемь тысяч, вдруг стала стоить триста. Так получилось, что у меня была возможность уехать — процента моего еврейства хватило на то, чтобы официально эмигрировать в Израиль. Это был 92 год, если не ошибаюсь, и мы в аэропорту с мамой прощались навсегда — мы все еще были продуктами Советского Союза, и уехать куда-то в капиталистическую страну на ПМЖ… Ну, понятно, что это билет в один конец.

Что ты там делал?

Сначала я поехал в кибуц. Программа для репатриантов же стандартная — надо было учить язык, предоставлялись бесплатные курсы. Хватило меня ровно на полторы недели, потому что я подрался с таким же участником этой программы. В конце концов я просто сбежал из этого кибуца, потому что нас заставляли бесплатно выполнять абсолютно грязную работу. Я просто не понимал, что я там делаю. Помыкался по стране, и в итоге меня взяла под крыло Шурина мама (Шура — гитарист и сооснователь Би-2. — Прим. MH), мы жили год или полтора в ее квартире, и там я уже обрел определенную уверенность в себе. Работал, в частности, на каменной фабрике — вместе с Мишей Карасевым, кстати, который является автором проекта «Нечетный воин». Тогда все стены домов в любых городах были облицованы известняковым камнем, «куркар» он называется на арабском. Техника безопасности там была на нуле, этот камень запросто мог на тебя упасть. В конце концов Мише Карасеву придавило ногу — он, кстати, до сих пор страдает по этому поводу очень сильно.

А в чем состояла работа? Просто камни таскать?

Суть работы заключалась в том, что этот огромный камень нарезается квадратами и его надо с лицевой стороны отбить зубилом и молотком, чтобы придать фактурности, а другой стороной он приклеивается к стене. В принципе, весь Израиль одно время был облицован этими плитами. Сейчас, конечно, всю эту концепцию поменяли, там уже железобетон есть и разные другие материалы. Но в Иерусалиме, по-моему, этот закон остался непреложным до сих пор. А переехав в Иерусалим, я пошел в армию.

Ты, по-моему, единственный из местных рок-звезд, кто имеет опыт службы в израильской армии. Строго говоря, я и в русской-то не помню, чтоб кто-то из рок-н-ролльщиков служил.

Да-да, например, в нашем коллективе никто не служил в армии. Ну знаешь, я пошел туда не по зову сердца. Это было обязательное условие. Конечно, у меня была определенная генетическая память на уровне рассказов о Советской армии, которая, понятно, вся строилась на том, что есть дедовщина, а также ощущение того, что ты просто два года занимаешься ******.

Афганистаном еще пугали.

Ну, Афганистан к тому времени уже закончился. У меня брат прошел Афганистан, и это, конечно, очень сильно его сломало. Полноценной жизнью он так уже и не смог жить. Просто Израиль — такая страна, которая тебя сразу учит какой-то ответственности. Я еще до армии там работал охранником на строительстве, и там обязательное условие — иметь оружие. И мне в 20 лет просто выдали парабеллум четырнадцатизарядный. Ну, я пострелял до этого несколько раз на курсах, потом врачи проверяют твою вменяемость, какие-то наводящие вопросы мне задавали, я уже не помню нюансов. А представь, сейчас здесь, в России, эти пистолеты раздать. У нас с травматическим-то оружием полный ****** происходит…

Да уж. Я, кстати, тоже примерно в это же время работал в Москве охранником, сторожил склад с шампанским, но парабеллума мне, по счастью, не дали. Вернемся к музыке: «Би-2» на топе уже почти двадцать лет. Что принципиально изменилось?

Я, конечно, благодарен, что живу в это время, потому что раньше, например, я сочинял песни на нейлоновой гитаре по ночам, чтоб тихо звучала и никому не мешать. А чтобы зафиксировать идею, я брал два магнитофона кассетных: на один записывал одну партию, потом включал его, другой ставил на запись, здесь играл что-то еще и пел, понимаешь. Такая у меня была многодорожечная система. (Смеется.) А сейчас есть Logic, и я могу просто у себя, в этом кабинете, сделать все что хочу. Все живые инструменты, которые мне нужны, там есть. А мы с Шуриком еще и друг другу на дни рождения дарим по гитаре, как правило. «Какую гитару ты сейчас хочешь?» — «Я — вот такую».

Это техническая сторона, а что изменилось в индустрии с точки зрения, скажем так, восхождения артистов?

Я не могу ничего сказать по поводу индустрии, потому что она в России отсутствует как таковая. Здесь все очень спорадическое, возникают периодически какие-то яркие явления, но нет системы. Нет соответствующей культуры, нет журналов музыкальных, телевидения нормального музыкального. У нас, кстати, была такая попытка, абсолютно честная, практически альтруистическая, — я имею в виду небезызвестную встречу Медведева с музыкантами. Я делегировал Шурика, потому что я, честно говоря, в тот день приехал с гастролей такой пьяный, что был не готов ехать на встречу с Медведевым. (Смеется.) Я говорю Шурику: езжай один, потому что меня в таком виде просто в Кремль не пустят. И он поехал и там на этой встрече озвучил идею радиостанции, которая крутила бы адекватную актуальную музыку.

Так у тебя же была какая-то программа на радио, я даже приходил туда однажды — лет двенадцать назад.

Ну, это была просто программа «Биология». Шурику это было много интереснее, я его просто поддерживал. А тут я просто сказал: ну попробуй в лоб сказать Медведеву, что мы хотим открыть радиостанцию. Естественно, что все это пока дошло до нас, понимаешь, через все инстанции, то, грубо говоря, из примерно такой суммы (показывает руками на столе) до нас дошло столько. (Смеется.) И хватило нам в итоге только на интернет-радиостанцию. Это было очень большое разочарование в нашей жизни. И больше мы с государством решили никаких отношений не завязывать вообще. Я даже не виню в этом плане государство, просто, как правило, к любому процессу, даже если он запущен, сразу присоединяется огромное количество посредников, которые начинают отрезать, отрезать…

Ну хорошо, с государством отношений не завязывать. А вообще, что сегодня делать молодому человеку с гитарой? Дай совет.

Самое главное — это песня. Помню момент, еще в Израиле, одна из первых вещей, которая у меня получилась, — это была песня «Сердце». У меня был палестинский друг, с которым мы работали в типографии в Иерусалиме. Я его решил пригласить на дискотеку, показать, как нужно снимать девушек русских, хотя я до этого никогда так не делал. Ну, мы там пива напились, и я ему это все продемонстрировал. И потом мы с этой девушкой поехали домой, она увидела гитару у меня — Ovation, мы тогда молились на эти гитары. Как Гребенщиков говорит: «Оватьён». Он приехал как-то в Израиль, мы пригласили его в гости, и он называл эту гитару «Оватьён». Ну и девушка тогда увидела гитару и говорит: «А это что? Ну спой что-нибудь».

22.03.2018 - alexconst -34627.jpg

Я спел. Это было первое исполнение песни «Сердце». И я вдруг увидел реакцию человека. Увидел, что эта песня, *****, произвела впечатление. Ты не можешь этого ощутить, пока это не произойдет. Я даже сейчас рассказываю, и у меня мурашки. Я в первый раз в жизни понял, как работает песня, как она производит впечатление на человека.

И она спрашивает: «А что это за песня?» — «Ну, это я сочинил». А она мне: «Не *****!» И ушла. И ничего у меня не было с ней. (Смеется.)

Но даже с самыми лучшими песнями можно остаться с аудиторией в сто человек, и таких примеров масса. А вот «Би-2» может собрать, например, «Олимпийский». Я всегда удивлялся: кто все эти люди? В том смысле, что «Би-2» мне представляется достаточно тонкой и неуловимой материей как по интонациям, так и по присутствию в обществе. Понятно, например, на какие кнопки нажимает «Ленинград», «ДДТ» или Земфира, чтобы привлечь дополнительную публику. А вот на какие кнопки нажимаешь ты?

Я не знаю, мне очень сложно судить о себе. Мы делаем себя сами и ищем что-то. Нас ведь никто не любит из коллег-профессионалов. К нам всегда относились с определенным пренебрежением, поэтому нам постоянно приходилось что-то доказывать. В поп-музыке и рок-н-ролле нельзя изобрести велосипед и на нем ездить всю жизнь. Мне трудно говорить о каких-то кнопках, нужно просто все время двигаться дальше.

Наверное, когда ты становишься счастливым, это и привлекает людей. А главное условие счастья, я уверен, — это возможность самореализации. И у меня во главе всей жизни стоит профессиональная деятельность, да простит меня моя семья.

В какой момент ты себя почувствовал счастливым?

Когда ты понимаешь, что у тебя получается. А это произошло в студии в Австралии, когда мы писали первый альбом.

Самореализация — это, конечно, хорошо, но тебе не кажется, что уже сам рок-н-ролл, каким мы его знали, подходит к концу и это немного, как говорят писатели, пропащая сила?

Конечно, я ощущаю это. В этом году прямо очень конкретно стало чувствоваться, что происходит смена какой-то, ну, не знаю, слово «парадигма» звучит высокопарно, но просто происходит смена, уходит волна моего, наверное, поколения музыки, появляется новая, возникла гегемония рэпа. Но рок — это энергия в чистом виде, и я думаю, сколько бы его ни хоронили, он будет существовать, может быть, трансформироваться в какие-то иные формы. Задача искусства в любом случае — развлекать. Другое дело, что ты можешь делать это умно или пошло: и Тарковский — развлечение, и Marvel, это все явления одного поля. А в моем случае просто происходит постоянная погоня — за идеальной песней. Конечно, понятно, что это бесконечная дорога. Но в этой гонке очень интересно участвовать.

Какую последнюю песню тебе, скажем так, удалось догнать?

Книга Сальникова «Петровы в гриппе и вокруг него» произвела на меня настолько сильное впечатление, что я написал песню про троллейбус — в книге как раз есть целая глава про это. Естественно, этот троллейбус можно использовать как аллегорию вообще всего, что нас окружает. У меня даже текста песни еще нет, она пока на «рыбьем языке», как мы это называем, такой псевдоанглийский. Очень непростая будет песня по музыке. Ты, кстати, первый человек, который ее вообще слышит.

Да, прямо как та девушка в Израиле. А теперь главный наш вопрос: как, собственно, выжить в процессе этой рок-н-ролльной гонки?

Ну, я часто говорю: какая главная задача у творческого человека? Это не спиться. В эмиграции мы держали себя, в общем, в ежовых рукавицах, потому что за спиной не было никаких запасных вариантов и мы чувствовали ответственность просто за себя и за свою музыку. А когда мы прилетели в Россию, наши песни уже крутились на радио, и мы окунулись в этот рок-н-ролл с головой. Я первые пять лет нашей профессиональной деятельности вообще не помню, потому что мы были все время пьяные. Но в какой-то момент я остановился. Бросил пить, принимать тяжелые наркотики.

Что именно тебя остановило?

Лет шесть назад в Ставрополе, на концерте с оркестром, изображая на квадратном метре Бородинское сражение в стиле театра кабуки, я резко повернулся, и у меня заклинило спину, так что я практически потерял сознание у микрофона.

Какую вы в тот момент играли песню, помнишь?

Песню «Забрали в армию». И меня просто заклинило. Ну, я доиграл концерт, в стрессовой ситуации у меня, видимо, стал хлестать адреналин как обезболивающее, в зале вряд ли заметили. Потом в гостиницу приехала скорая помощь, и там тоже смешно: я говорю, у меня спину заклинило, а он смерил давление и говорит — у вас, по-моему, инфаркт. (Смеется.) На следующий день какой-то местный врач-светило приехал с вот такими иглами, мне сделали блокаду. И вот тогда я понял, что мне надо к этому вопросу отнестись очень серьезно. И потом я стал смотреть на свои фотографии и понял, что я себе абсолютно не нравлюсь, я-то вообще некрасивый, скажу без всякого кокетства. Я стал искать какие-то способы, диеты — ну лень же заниматься спортом, поэтому все сперва думают о диетах. Но постепенно, постепенно все пришло в норму.

С чего ты начал?

Я стараюсь бегать каждый день. Это для меня уже обязательное условие. А пить я бросил на удивление просто. В один день. Проснулся и понял, что дальше так не могу. Тот, кем я был десять лет назад, и я нынешний — это два разных персонажа. И по внешности, и по весу, и по мозгам. Сейчас я пошел дальше — с мая прошлого года разработал свою систему упражнений: раньше я только бегал, а сейчас у меня уходит примерно полтора часа в день на занятия спортом.

Я пробегаю километров шесть и плюс занятия — разминка, силовые упражнения, ничего особенного, но это уже вошло в привычку. Я не качаюсь специально, но, понимаешь, мы играем концерты по два — два с половиной часа, и я постоянно в движении, так что работа с дыханием — это главное, что меня интересует в спорте, а рельеф начинает возникать уже сам по себе.

22.03.2018 - alexconst -34366.jpg

У нас, например, в новой программе есть номер, где я в костюме медведя выхожу, там вообще нечем дышать, я пою там наверху и еще изображаю этого медведя танцующего, так что к концу последнего припева я уже на последнем издыхании. Я не какой-то воинствующий трезвенник и не пропагандист ЗОЖ, все, что было в моей прошлой жизни, все эти вечеринки — это было классно и весело, но просто всему есть определенный предел. У нас три человека в группе не пьют, а остальные трое еще, скажем так, привержены. Впрочем, на сцене мы трезвые все, это у нас абсолютно железный закон. И, к слову, когда я бросил пить, у меня стали получаться лучшие в моей жизни песни. Поэтому, когда говорят, что вот, мол, люди бросали пить, а потом опять начинали и у них шла какая-то новая волна творчества, это все ***** полная. Новая волна случается только в результате какой-то проделанной работы. Все. Просто если ты в этот момент еще и бухаешь, то все равно есть какой-то результат. Но если ты просто бухаешь, то результатов не будет никаких.

А за питанием ты как-то следишь? Это ж довольно сложно на гастролях.

Да нет, после того как я бросил пить, у меня метаболизм сам встал на место. А каждодневные занятия спортом позволяют мне, собственно, есть все, что я хочу. У меня нет никаких ограничений. Другое дело, что я похудел на двадцать килограммов, а зимой мы бываем на гастролях в достаточно суровых условиях, и поскольку у меня больше прослойки жировой нет, то мне по-настоящему холодно бывает. И я иной раз понимаю, что мне надо сожрать просто какой-то кусок свинины. Обычно это бывает в поездах, там такая кухня, которая сохранилась с советских времен, и в этом есть какой-то шарм и прикол, иной раз хочется заказать именно этот свиной эскалоп с горошком и картошкой прогорклой. Я могу пончиков сожрать штук восемь перед сном — вдруг хочется жутко. Но когда ты занимаешься спортом, качаешь пресс, у тебя желудок становится меньше, ты больше начинаешь ценить вкусную еду. Вообще, все просто: если хочешь изменить мир, меняй себя. И он начинает меняться вслед за тобой.

Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся