Men's Health. Журнал

«Не хотел быть лидером, просто я такой человек»: Дмитрий Харатьян в «Раздевалке»

В своей авторской рубрике «Раздевалка» Ольга Ципенюк встречает очередного героя MH сразу после тренировки и вызывает его — теплого и расслабленного — на откровенный разговор: сперва о самой тренировке, а дальше обо всем на свете. В этом раз ее визави — актер Дмитрий Харатьян.
Kharatyan_Dmitriy_1.JPG

Чем вам полюбился именно этот фитнес-клуб — «World Class Павлово»?

Удобством. Живу в пяти минутах езды. Я много разных клубов перепробовал, потому что давно понял: человек по природе своей предрасположен к саморазрушению. Есть саморазрушение и есть созидание — мы помогаем себе либо разрушать свою жизнь, либо, наоборот, сохранять и продлевать ее качество. Не только саму жизнь, а именно ее качество — это немножко разные вещи. Я из команды Men’s Health: быть фаталистом, полагаться на судьбу, на Бога, на генетику, но при этом не прикладывать никаких усилий для поддержания себя в форме — это не моя позиция.

Давно эта позиция сформировалась?

Ровно в 33 года. В один прекрасный день я проснулся и понял, что все начинает болеть: спина, голова, появились какие-то дурные мысли. У каждого организма есть заложенный ресурс, который однажды подходит к концу. Не знаю, ощущают это другие или нет, но я отчетливо понял: все, начинаю разваливаться. И с этого момента начал по-другому относиться к себе, к своему физическому здоровью.

А до этого, в детстве, скажем, были какие-то отношения со спортом?

У меня было очень хорошее детство. Мне повезло, я достаточно рано, с третьего класса, начал ездить в пионерский лагерь. По три месяца, не только летом, но и зимой. Я это обожал, жил от смены до смены. Это было, с одной стороны, удобно родителям, с другой — превратилось в мою потребность. Такими были предлагаемые обстоятельства жизни: мама меня воспитывала одна, родители развелись, когда мне было восемь лет. Они к тому моменту уже практически не жили вместе, шли одни скандалы. Думаю, что вся моя хрупкость, ранимость, потребность и готовность к сочувствию, сопереживанию, подвижная психика — все оттуда. Может, и актерство мое оттуда, кстати, потому что все-таки природа нашей профессии очень подвижная, пластичная, все на кончиках обостренных нервов. Но это отдельный разговор. Пионерский лагерь был, в отличие от дома, как будто другое государство, как армия, где все подчинено коллективу: подъем, зарядка, уборка территории, дежурства. Я там даже достиг какого-то карьерного пика: начал с младшего барабанщика, а закончил председателем совета дружины. Причем я в школе никогда не был активистом — ни пионерским, ни комсомольским. Это проявилось именно в лагере: там я стал капитаном футбольной команды, притом что был не самый спортивный, не самый физически развитый.

Лидерские амбиции смолоду?

Не потому, что хотелось быть лидером, а, видимо, просто я такой человек.

Так сложилось по жизни, что лидерство было внутри как некая составляющая характера, которая проявлялась прямо с самого-самого ранья. Думаю, все, что дальше со мной произошло и в профессии, и в отношении к здоровью, — тоже от этого.

Давайте вернемся к спорту.

Спорт в моей жизни был всегда, разве что на какое-то время отступил после «Гардемаринов» и после армии.

Вы служили в пожарных войсках, верно?

Да, я служил в пожарке, но пожары не тушил, а был в музыкальном ансамбле. Совершенно случайно туда попал. Стою на распределительном пункте — уже побритый, в одних трусах. Нашу колонну должны были отправить за Урал, на какую-то ракетную точку. Вдруг вижу, идет лейтенант, молодой, в петлице — лира, и спрашивает: «Танцоры есть? Музыканты есть?» Говорю: «Я артист». Он: «Какой?» Не узнает меня, естественно. Хотя в 24 года я был знаменит, меня уже печатали на обложках журналов.

А зачем вы пошли в армию?

Откосить не получилось. То есть я не пробовал даже, совести не хватило. Начал представлять, как буду на комиссии говорить, что писаюсь по ночам… Стало как-то стыдно, не смог это преодолеть. Другие могли: статья 5б — чуть-чуть прикинуться, немножко полежать в больнице… Не смог, наверное, потому что уже все-таки был известным, неудобно было. И все мои блаты многочисленные не сработали. Мне пытались помочь: к примеру, привели в Ансамбль Александрова. «Ну спойте». Я такой: «А-а-а!» — «Спасибо». Понятно, какой я певец для Ансамбля Александрова. В Театр Советской армии пытались пристроить. Позвонил туда за меня просить космонавт Георгий Гречко — я снимался в фильме «Скорость» про автогонщиков, где он был консультантом. Меня пригласили директор театра и главный режиссер, долго задавали наводящие вопросы, а в конце, помявшись, говорят: «Нам по вашему поводу звонил Гречко. Это какой?» А в то время маршалом, главнокомандующим всех войск был Андрей Гречко. Я не сообразил сказать: «Как какой? Тот самый!» Они же не будут звонить маршалу и проверять, он им звонил или нет. Говорю: «Космонавт». «Космонавт? Ну понятно. Извините, у нас на два года вперед все занято».

И вы оказались на призывном пункте.

Да. Там этот лейтенант говорит мне: «Дай личное дело». Увидел: «Ух ты! Вот сюда, в уголок встань». И за два огнетушителя забрал меня из этой команды.

За два огнетушителя?

Он же из пожарных войск. Сказал комиссии: «Мне нужен этот призывник». Они ему: «А вы нам что?» — «А что вам нужно?» — «Вы откуда?» — «Из пожарной». — «Ну, давайте два огнетушителя». Так меня вырвали из лап ракетчиков и я оказался во внештатном ансамбле.

Как там было с физическими нагрузками?

Подъем в шесть утра — и сразу три или пять километров кросс вокруг части. Я похудел килограммов на двадцать, наверное, за первый же месяц.

Если уж мы коснулись веса, вы на диетах когда-то сидели?

Конечно. Тогда только-только началась эпоха «Гербалайфа» — 91–93-й. У меня как раз к этому времени после пика — «Гардемарины», «Черный квадрат», «На Дерибасовской…» — наступило затишье на год-полтора. Это же было время, когда в кино вообще ничего не происходило: на киностудиях мертво, пусто, ветер гуляет, бумажки летают, людей нет. И вот Жигунов задумал сериал «Королева Марго». Я был такой уже… отдохнувший хорошо, наел себе вес, и тут как раз появился этот «Гербалайф». Знаете, очень эффективно: я за месяц, по-моему, килограммов семь сбросил. Результат очевидный, при этом ты не голодаешь: раз в день нормально питаешься, а два раза — эти их коктейли с какими-то таблеточками. И все время в тонусе: они же какие-то энергетики добавляли. Не рекламирую «Гербалайф» — так действует любая диета, на которую садишься впервые: попробуйте просто исключить хлеб и сладкое, и через месяц похудеете, потому что организм перестраивается. Потом по поводу диет я с Долиной часто советовался, когда мы с ней играли в мюзикле «Мата Хари: Любовь и шпионаж». Лариса много диет пробовала, но мы пришли к выводу, что самая лучшая — не есть после шести и исключить мучное, сладкое и жирное. 

У меня одна задача: держать стабильный вес — три семерки, 77,7 кг. Цифры в сумме дают 21, я родился 21-го, и для меня важна магия этого числа. Слежу за весом каждый день: если после какого-то вечернего банкета на весах будет не «777», а «787», начинаю меньше есть, и за день-два все выравнивается.

Вы вообще поесть любите?

Я не гурман, но люблю хорошую, вкусно приготовленную, можно даже сказать, изысканную пищу. При этом понимаю, что, к примеру, острое вообще не мое уже много лет, мне от него просто плохо становится. То же самое с курением или алкоголем. Кстати, это еще один плюс в пользу армии. К моменту призыва, к 24 годам, я понимал, что становлюсь алкоголиком. Сниматься перестал, в театр не взяли, наступило уныние, которое восполнялось вот этим. Какая-то хрень серьезная со здоровьем происходила, аллергия началась, все чесалось. В общем, надо было просто под корень рубить такой образ жизни, и в этом смысле армия меня спасла. Плюс я приобрел полезный для своей профессии опыт, окреп и физически, и психологически. Мне было важно, просто абсолютно необходимо вырваться из состояния, в котором я тогда находился.

Kharatyan_Dmitriy_2.JPG

Какой армейский опыт оказался полезным для профессии?

Взаимоотношения между людьми — это самое ценное.

Как армейские отношения проецируются на то, чем вы занимаетесь?

А как-то, что Достоевский был приговорен к смертной казни, помогло ему в написании дальнейших романов? Так и с армией: это бесценный опыт. Ты вдруг понимаешь, что ценности, которые за границей армейского забора казались базовыми, общечеловеческими, здесь не имеют ровно никакого значения.

Например?

Происходят некие подмены в сознании, без которых, как я спустя годы понимаю, армия просто не будет работать. Там все основано на приказе, который нужно беспрекословно исполнять.

Армия без подчинения — не армия, а лузер, все войны будут проиграны такой армией. Нужно просто тупое подчинение. А подмениваются понятия теми же сержантами: молодые, но уже старше тебя по званию, они используют это для удовлетворения амбиций, издеваются, унижают тебя. То есть армия — это крушение идеального представления о жизни. И природой заложенный во мне романтизм там претерпел некие изменения.

Нужно было либо приспосабливаться, либо бунтовать, протестовать, а тех, кто идет против течения, там стирают в пыль. Но по-другому это не работает, армия — это государство в государстве, оно живет по своим законам. Эти законы мне оказались нужны, чтобы внутренне выстроиться, сформулировать для себя какие-то важные вещи. Думаю, именно это там и произошло, хотя я прошел через ряд достаточно серьезных унижений. Когда тебе восемнадцать и вокруг ровесники, это нормально. А когда тобой командуют младшие, при этом менее образованные, менее культурные, менее воспитанные, менее, менее, менее… Постоянное внутреннее несмирение при необходимости внешнего подчинения, безусловно, влияло на психику. Спасало то, что я все-таки был взрослый и понимал, что это временно.

Вернемся к спорту. Как начинается ваш день?

С зарядки. Это система упражнений, которая выработана за многие годы: там и йога, и силовые упражнения, и партер, и верх, и низ. Иногда гантели, если я понимаю, что в ближайшие дни не попадаю в спортзал. Все вместе минут на 25–30. Но если я куда-то улетаю, или недосыпаю, или болею, то не занимаюсь, потому что это лишняя нагрузка для организма. В прошлом году я снимался в продолжении «Зеленого фургона», и были ранние смены — в шесть, а то и в пять утра. Конечно, при таком режиме заниматься спортом невозможно. Но если есть время, хожу в зал через день.

Там как занимаетесь?

Там опять какая-то выработанная система упражнений на час, которая заканчивается плаванием — три-четыре бассейна, чтобы расслабить мышцы. Иногда добавляется массаж. Летом много играю в теннис: когда есть возможность — каждый день, зимой — раз-два в неделю. Много участвовал в разных соревнованиях, есть даже серьезные награды. Кстати, теннис с возрастом вызывает достаточно болезненные ощущения. Это же прыжки постоянные, а значит, протрузии, колени, спина… На коленях я мениск полтора года назад вырезал, стало гораздо легче. Долго колебался: делать, не делать, — оказалось, надо. Играть стал легче, лучше, дольше, выносливость выросла. А вот спина забивается, особенно когда жесткий корт.

Для каких ролей в кино физическая подготовка была принципиально важна?

Самые серьезные нагрузки были в «Гардемаринах». Все эти фехтовальные бои, скачки. Мы же в основном делали все сами, без дублеров. Тогда я был молод, в очень хорошей физической форме. В «Королеве Марго» тоже без нагрузок не обошлось. Если в «Гардемаринах» шпаги были легкие, то у гугенотов и католиков — тяжелые, нам их сделали точно по историческим образцам, двумя руками надо было держать. Мы с Жигуновым очень долго тренировались, репетировали. Скачки там тоже были. Где еще были нагрузки?

В продолжении «Зеленого фургона» пришлось играть в футбол в самый пик солнцестояния. Снимали в Кучугурах, на Азовском море, жара была под 40 градусов. Я не мог пробежать даже пяти метров. Со мной снимался Семен Трескунов, играл моего сына, — потрясающий, кстати, молодой артист. Смотрю, тоже задыхается. Ну, думаю, ладно, если даже он еле дышит, тогда нормально.

Вы, будучи совсем молодым, снимались с выдающимися артистами. Кто остался в памяти?

Много кто, конечно. С Баталовым я снимался в «Скорости» — он просто небожитель для меня был: «Летят журавли», «Девять дней одного года», «Три толстяка»… Невероятный артистище, да и человечище. Я так воспитан, что с огромным пиететом отношусь к старшим. Так сложилось: то ли гены, то ли родители, то ли среда. Но со всеми по-разному складывается. Вот Виталий Мефодьевич Соломин вообще был отдельный человек. При всем расположении очень держал дистанцию. Он первый раз за руку со мной поздоровался даже не во время съемок, а только в конце, на озвучании. Во время съемок было «Здравствуйте» — и всё. А Баталов наоборот: научил меня в балду играть — и мы играли в перерывах. Рассказывал, как ведет курс во ВГИКе. Научил делать бутерброд с икрой: не на целый кусок намазывать, а на маленький — немножко масла, немножко икры, — тогда будет правильно. Мы с ним жили вместе в одной гостинице, он заказал икру и со мной делился. Увидел, как я намазываю, и говорит: «Дима, ну что ты делаешь? Вот как надо».

А с Джигарханяном вам как работалось на «Черном квадрате»?

Джигарханян вообще замечательный. У нас все-таки корни армянские, мне кажется, все армяне друг к другу расположены.

В вас всего четверть армянской крови, но вы всегда это декларируете.

Неважно сколько, я ее чувствую. Опять же это воспитание, это отец, который с детства говорил о тяжелой судьбе армянского народа, о лишениях, о геноциде. О том, что даже если одним армянином станет больше, это уже хорошо для нации. Поэтому, когда паспортистка в 16 лет меня спросила: «Русским тебя писать?», я сказал: «Нет, напишите, что армянин». Она: «Мальчик, ты с ума сошел? Какой ты армянин? В зеркало посмотри!» Я говорю: «Армянин, так прошу в паспорте и написать». Это был мой вклад в историю армянского народа.

У вас были очень теплые отношения с Гайдаем. Расскажете?

Да, с первой встречи. Может, я к нему как к дедушке относился, которого никогда не знал. Какое-то прямо родственное чувство у меня к нему было. И у него, я чувствовал это. На время съемок у Гайдая пришелся пик моей формы. Вообще, тогда все изменилось: я три года не пил, развелся с одной женой, приобрел новую подругу жизни, все эти громкие фильмы вышли. Прямо звездный период начался! И ровно на съемках фильма «На Дерибасовской хорошая погода…» — последней картине Гайдая — в 1991 году я развязал, до этого был «зашитый». Помню, на пирсе у Евпатории снимали эпизод, когда русская мафия собирается уничтожить машину, на которой едет мой герой Федя Соколов — суперагент КГБ в Америке. Девушка по имени Мэри Стар, агент ЦРУ, пытается его спасти. Стаскивает в воду, несмотря на его крик «Я плавать не умею!» — и тут машина взрывается. Потом вытаскивает на берег, делает искусственное дыхание. А мой герой, похотливый парень, все время хочет ее поцеловать. Такой суперагент — он во всем был супер. После съемок, накупавшись, садимся в автобус. Администратор говорит: «Надо согреться, у меня есть вино». Я думаю: «Три года не пил, дай глоток выпью». Зачем я это сделал… В общем, выпил не один глоток. А потом ночная съемка, и эти кадры вошли в фильм: мы сидим у костра, я такой лучезарный, глаз у меня добрый…

Гайдай спокойно к этому относился?

 

Известно, что Леонид Иович иногда позволял себе. Помню, мы летели в Америку и в самолете вместе позволили. Его всегда сопровождала супруга — Нина Павловна Гребешкова. И она ему сделала выговор: «Леня, ну как ты мог! Зачем ты с Димой пил в полете? Ты же знаешь, что ему нельзя!» — «Нина, ты не понимаешь. Я ему показывал, как это плохо — пить. На личном примере».

При этом мы были на «вы», он обращался ко мне только «Дмитрий Вадимович». Всех по имени-отчеству называл — и старших, и младших. У него была такая манера деликатная — старая школа. С другой стороны, это сразу как-то устанавливает дистанцию. Однажды мы снимали в павильонах, я еще курил тогда. Вышли с сигаретой в предбанник, и вдруг он мне говорит: «Дмитрий Вадимович, знаете, вот я все время снимаю комедии, а сам мечтаю снять «Идиота» по Достоевскому». Я: «Да ладно». А он: «Сыграйте Мышкина у меня». Я: «Вы шутите?» А он абсолютно серьезно говорит: «Вот только кто же мне даст… Они все ждут от меня только комедию».

Жалеете, что этого не произошло?

Ну нет, о чем жалеть? Просто остался в памяти такой эпизод. Чего жалеть, к примеру, что я не сыграл Пушкина у Хуциева? Фильма нет, зато легенда осталась. А был бы фильм, еще неизвестно, каким бы он получился.

Этой истории я не знаю.

Да что вы! В 81–82 годах Марлен Мартынович Хуциев запустился на «Мосфильме» с двухсерийным фильмом «Пушкин». Мне позвонили и сказали: «Вас хочет видеть Хуциев». Я спросил: «А на какую роль он меня видит?» — «Пушкина». — «Шутите? Какой я Пушкин?» А ассистентка отвечает: «Вот и мы говорим ему — какой? А он за свое: «Позовите Харатьяна». Оказывается, он меня увидел в курсовой работе студента Марковского и каким-то образом разглядел во мне черты Пушкина. Я приезжаю на пробы, и он начинает убеждать меня, что я реально похож и могу сыграть. Работа тянулась целый год: грим, костюмы. Ездили в Михайловское, на Мойку — вся моя жизнь в тот период была полна Пушкиным.

В результате худсовет «Мосфильма» меня утверждает. Но должны еще утвердить в Госкино. А там были такие Ермаш, председатель Госкомитета СССР по кинематографии, и Павленок, его заместитель. Они сказали: «Знаете, как-то мы сомневаемся в выборе артиста для «нашего всего». Что это? Молодой, 21 год, фамилия такая… сомнительная». 

Павленок потом Хуциева отдельно в кулуары вызвал и сказал: «Марлен Мартынович, вы серьезно считаете, что великого русского поэта может играть артист с такой фамилией?» Хуциев говорит: «С какой такой?» — «Ну, армянской». А Хуциев ему: «Слушайте, вы вообще в курсе, что Пушкин — эфиоп?»

В общем, эти уперлись и говорят: «Нет, пробуйте еще. Вот есть же хороший артист Сергей Шакуров, и он реально похож». Когда-то Хуциев уже начинал фильм и действительно пробовал Шакурова, и Мягкова пробовал, и Гердта, и в каждом из них видел Пушкина.

В результате эти из Госкино говорят: «Давайте компромисс: молодого Пушкина сыграет Харатьян, а в 37 лет, ближе к финалу, — Шакуров». Марлен Мартынович хлопает дверью: «Если вы не доверяете мне самое главное в этом фильме — выбор артиста, не буду вообще снимать». Так и не снял. Но легенда осталась.

О какой несостоявшейся роли вы жалеете больше всего? 

У меня нет таких, кроме Пушкина. Да я и Пушкина не то чтобы очень хотел сыграть. Просто Хуциев меня почти убедил. Я такой был… в конфузе, объяснял ему: «Я и стихи не умею читать». А он говорил: «Нестрашно, мы тебя переозвучим». Каждый день просто прокачивал меня.

Настолько в вас верил?

Настолько верил, да. И очень важно, что именно такой человек и именно на том отрезке жизни так в меня поверил. Это был выпускной курс, и тогда очень нужна был моральная поддержка какого-то мощного авторитета, режиссера. Вот, например, взять мой первый фильм «Розыгрыш» — Меньшов тоже тогда меня очень поддержал.

Но вы же вообще случайно попали на те съемки.

Со временем понимаешь, что все случайное не случайно. Я же умел играть на гитаре и петь песни, это было определяющим для меня: я купался в этом, жил и дышал. В последний день на озвучании Меньшов спросил: «Дима, ты чем собираешься заниматься в жизни?» Я говорю: «Не знаю, у меня вот дядя — известный в Ташкенте врач, Альфред Михайлович Харатьян, может, по его стопам пойду». — «А я тебе серьезно рекомендую задуматься об актерской профессии. Мне кажется, у тебя может получиться». Больше ничего не сказал, но как бы меня целенаправил. Меньшов, Дружинина, Юнгвальд-Хилькевич, Гайдай — эти люди определили мою жизнь абсолютно. Римма Гавриловна Солнцева в театральном училище, конечно. Баталов тоже. Дали внутреннюю уверенность, что у меня получится, что я в принципе достоин этим заниматься.

Kharatyan_Dmitriy_3.JPG

У вас в жизни время от времени были тяжелые периоды. Как приходило решение кардинально что-то изменять? 

К этому толкало чувство неизбывной вины: перед людьми, перед профессией, перед жизнью самой. Все эти посталкогольные дела, депрессии — они, конечно, меняют сознание. Я же очень совестливый человек в принципе, особенно в таких состояниях. В 33 года понял, что надо что-то делать, иначе будет совсем плохо. Не уверен, что у меня такая мощная сила воли или такие правильные люди вокруг, мне просто повезло. Хотя все помогали: и близкие, и друзья, и жена, конечно, всячески. Но все равно такое решение человек принимает сам. Это осознанный выбор: быть или не быть, жить или не жить. Третьего не дано, нет никакой середины, то есть в моем случае ее не было.

Это как с наркотиками — впереди просто смерть. Она непредсказуема, она случится завтра, или через месяц, или через год, ты все равно к ней идешь… Такое осознанное саморазрушение. Не понимаю, как мне удалось вырваться. Это накопительный опыт, сравнительный анализ, внутреннее ощущение безысходности, того, что ты на тупиковом пути. Оттуда мое умение получать удовольствие от здорового образа жизни, потому что это альтернатива. Энергия, которая уходила туда, сейчас уходит в спорт. Это новое качество жизни, мне нравится, когда я в тонусе, когда я здоров.

Изменились ли отношения с ближним кругом после обнародования вашей позиции по Крыму в 2014 году?

Нет, вообще никак. В моем кругу из тех, кто придерживается другой точки зрения, только Ефремов и Васильев. Но я это уважаю, считаю, что каждый имеет право на высказывание, на собственное мнение. В этом смысле я абсолютно толерантен.

То есть на вашу дружбу никак…

На наши отношения. Дружбой их все-таки назвать… это очень обязывает. Дружба — понятие круглосуточное, как мы знаем. Нет, никак не повлияло. Это личные политические взгляды, у каждого они свои. Так же и Андрей Вадимович Макаревич: я очень уважаю его позицию и всячески даю ему это понять, всегда, когда мы встречаемся.

У вас на аватарке в вотсапе фото, где запечатлен…

Момент истины.

Момент вручения вам президентом Путиным государственной награды.

Звания народного артиста, да.

Вам важно, чтобы люди, которые вам звонят, видели вас рядом с главой государства?

Знаете, я живу в стране, где президентом является конкретный человек — Владимир Владимирович Путин. Это часть нашей общей жизни, общей истории и моей личной биографии. Можно назвать этого человека представителем власти, можно назвать президентом, можно назвать его тем, кто так или иначе, но очень серьезно влияет на историю нашей жизни и не только нашей — вообще мировой, потому что у него огромные полномочия. Я его уважаю, безусловно, иначе бы не поставил его фотографию. Но это не значит, что каждый день я начинаю и заканчиваю с ним, как с «Отче наш», не значит, что я на него как на икону смотрю. Для меня Путин не Бог, он — слуга народа, молюсь я другому Богу. А фотография… Так получилось, что когда-то поставил, она и осталась. Это неосознанно произошло, мне кажется: аватарка не более чем аватарка. А вторая у меня с сыном: ему три года, и я его держу на руках. Называю эту фотографию «Мадонн с младенцем». Она, кстати, раньше стояла у меня в вотсапе, просто в какой-то момент поменялась.

Мы заканчиваем, и у нас два традиционных финальных вопроса. На какой вид спорта похожа ваша жизнь?

На конкур, это когда на лошадях барьеры берут.

Не бег с барьерами, а именно скачки на коне. Почему?

Случайный образ, который возник при вашем вопросе. Непродуманный, ассоциативный. Наверное, из «Гардемаринов», из «Мушкетеров» — все оттуда, из романов плаща и шпаги, из-за романтической составляющей. Народ уже больше тридцати лет ассоциирует меня с определенным героем, и мое сознание каким-то образом реагирует на это. Поэтому, видимо, и конь.

Желаю вам всегда оставаться на коне и задаю последний вопрос, тоже наш традиционный. Три определения, которые характеризуют вас точнее всего?

Жизнелюбивый, любвеобильный и целеустремленный.

Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся