Men's Health. Журнал

«Спорт я люблю смотреть»: Леонид Ярмольник в «Раздевалке»

В своей авторской рубрике «Раздевалка» Ольга Ципенюк встречает очередного героя Men's Health сразу после тренировки и вызывает его — теплого и расслабленного — на откровенный разговор: сперва о самой тренировке, а дальше обо всем на свете. В этот раз ее визави — актер Леонид Ярмольник.
Yarmolnik1.PNG

Что нужно, чтобы в 64 года быть в хорошей форме?

Думаю, что ЗОЖ — это правильно. Но многое зависит от того, что досталось нам от пап и мам, бабушек и дедушек. Меня в этом убедили наблюдения за близкими. Вот, например, мой отец: он в 80 лет выглядел едва ли не лучше, чем я сейчас, но ничего специально для этого не делал. Правда, не пил и не курил, но и спортом никогда в жизни не занимался.

А вы?

Это были не систематические занятия, а скорее увлечения. Мой двоюродный брат — он старше меня на шесть лет, живет в Филадельфии уже давно — в начале 60-х годов входил в сборную Украины по конькобежному спорту. Я учился во втором или третьем классе, и мне очень нравились его длинные беговые коньки, но они были страшным дефицитом. И вот брат достал их на мою детскую ногу — ботинки из свиной кожи, с длиннющим язычком, с мехом. Даже сейчас помню запах. Я с ними практически спал, такая это была редкость и роскошь. Начал заниматься: бегал, помню, 500 метров за 42,5 секунды, это был первый юношеский разряд. Брат входил еще в сборную Украины по велоспорту, но это меня не увлекло: своих велосипедов не было, приходилось ходить в секцию, а меня уже больше манила театральная студия. Еще в школьные годы я плавал — на львовском стадионе СКА, в открытом бассейне. Мне очень нравилось, особенно зимой: вода была теплее воздуха, от нее шел пар, это было как-то романтично. Плавал я кролем и тоже имел юношеский разряд.

На коньки сегодня встаете?

Нет, а зачем? Мне это уже не интересно. Да и мышцы сейчас не те, и реакция не та — не как, скажем, 25 лет назад. Я очень люблю водить машину и именно за рулем понимаю, как она изменилась.

В спортивное русло эту любовь к вождению вы никогда не пытались перевести: гонки, ралли, автокроссы какие-нибудь?

Нет-нет. Это очень опасные виды спорта, а у меня семья, я дорожу женой, детьми и внуками. Так что на машине я лихачил, но в спорт не тянуло.

Спорт был собственным выбором или родительским?

Собственным. Я всегда был инициативным и беспокойным, а родители принимали очень опосредованное участие в том, чем я занимался. Спасибо папе с мамой, что никогда не перечили и не мешали, — все, что мне нравилось, интуитивно нравилось и им. В том числе то, как я чуть ли не с дошкольного возраста что-то изображал и кривлялся. Любил, стоя на табуретке, петь песни: «Бухенвальдский набат», к примеру, его тогда пел Муслим Магомаев, которого у нас в семье, естественно, обожали. Папа меня однажды взял на концерт художественной самодеятельности в свой гарнизон, там солдат показывал пантомиму «Операция на сердце», это было фантастически смешно. Я пришел домой и полностью пантомиму повторил. Потом еще лет тридцать зарабатывал деньги, показывая ее параллельно с «Цыпленком табака».

Давайте вернемся к спорту. Подтянуться сколько раз можете?

Подтягиваться я не могу. Какое-то время назад, не разогревшись, подтянулся широким хватом и порвал сухожилия на обоих плечах. Сейчас с постоянной физиотерапией, с таблетками обезболивающими могу работать, но если высоко поднимаю руку, чувствую: что-то не срослось. Это не лечится и само не проходит. Если совсем припрет, нужно делать операцию: шансы успешного исхода пятьдесят на пятьдесят. Плюс минимум трехмесячный реабилитационный период. Ни в кино сняться, ни спектакль сыграть, пока не восстановится полная работоспособность.

У нас журнал «Мужское здоровье», а не «Мужские болезни», хочу напомнить.

Именно поэтому я спортом не занимаюсь — чтобы сохранить здоровье. (Смеется.) Спорт я люблю смотреть.

Но зарядку, зарядку-то делаете?

Делаю минут пятнадцать, из них десять — плаваю.

Где плаваете?

Дома, у меня есть бассейн. Да-да, мне 64 года, и я заработал себе на бассейн, вот справка из налоговой. (Смеется.)

Как выглядит ваша зарядка?

Разминаю шею, ноги, приседаю. Тщательно качаю пресс: Ксюша, жена, твердит, что у меня живот. Пресс качаю на специальной скамейке — у меня проблемы со спиной из-за трюков, которые в молодости мы с Абдуловым всегда стремились делать сами. Саша был главным заводилой: потасовки, прыжки с третьего этажа на коробки — все собственными руками, собственным телом. Но там ведь как: два дубля получались — на третий ты долбанулся. По молодости ушибы проходили за три-четыре дня, а через 15–20 лет все вылезло в виде хронических повреждений. В общем, пресс я качаю так, чтобы разгрузить спину. Но, если честно, не могу сказать, что живот становится меньше. Он уменьшается, только если ты постоянно про него помнишь и держишь мышцы. Сейчас на съемках фильма Валерия Тодоровского «Одесса» у нас главная шутка как раз про живот. Я играю 70-летнего героя, а Женя Цыганов — молодого красавца, любимца женщин. И команда «Мотор!» негласно означает: «Цыганов, втянуть живот! Ярмольник — распустить!»

Вы, насколько я знаю, фанат водных развлечений.

Обожаю серфинг — друзья втянули. На самом деле я всегда о нем мечтал, но встать на доску под парусом мне казалось чем-то недостижимым. Это, на мой взгляд, один из самых красивых видов спорта и очень древний: двигателя нет, только доска и парус — палка, тряпка и веревка. Есть и более технологичная разновидность водных развлечений: аквабайки, водяные джеты — это я тоже пробовал. Меня тренировал Эрик Рой — трехкратный чемпион мира по фристайлу, настоящая легенда экстрима. Он, кстати, родоначальник фрирайда в аквабайке. Эрик Рой тренировал и Михаила Прохорова, мы вместе совершали спортивные вылазки, путешествия с физической нагрузкой. На стоячем джете я спокойно катаюсь и сейчас. Трюки делать не буду, но проехаться — проедусь с удовольствием. Я вообще отношусь к категории людей, которые не могут просто валяться на пляже, — мне нужно плавать на чем-то, кататься, нырять.

Похоже, настало время поговорить про дайвинг.

Я дайвер со стажем. Меня втянул Макаревич. Андрей в этом деле фанат, мы вместе весь мир обныряли. Но погружение с аквалангом — одно из самых опасных морских развлечений: на глубине любая оплошность или поломка могут обернуться смертью. У нас с Андреем на Таити был случай, когда инструктор чуть не погиб: долго нас готовил, мы погрузились вместе, а он забыл открыть вентиль. Хорошо, мы были рядом и поняли, в чем дело, — дали свой «октопус», открыли ему баллон.

На лыжах катаетесь?

Да, меня на лыжи поставил Иван Дыховичный в 1988 году в Гудаури. Ваня здорово катался, он вообще был очень спортивный.

Сразу встали и поехали?

В течение одного дня, да. У меня все в порядке с координацией, точнее, тогда было в порядке. (Смеется.)

Yarmolnik2.PNG

Актерская профессия требует определенных физических данных, фактуры. Вы когда-то над этим специально работали?

Да, когда готовился к съемкам у Германа. В какой-то момент он сказал: «Хочу тебя кое о чем попросить, хотя, думаю, это невыполнимо. Мне нужно, чтобы в одной сцене ты выглядел как Сильвестр Сталлоне». Не знаю, от чего я был в большем шоке: от самой просьбы или от того, что он произнес имя Сталлоне. Я тогда целых три года ходил в спортзал, качался каждый божий день.

Использовали спортивное питание?

Что-то специальное ел, белковые коктейли, что ли. Но у меня организм устроен так, что я очень трудно набираю мышечную массу, даже если правильно ем. Наступил долгожданный момент, мы сняли эту сцену, качаться я бросил — и ровно через неделю стал таким же, как и был. Через неделю!

Какой была программа тренировок? Какие задачи, кроме достижения сходства со Сталлоне, поставил Герман?

Нужен был торс: спина, плечи, шея, грудь, пресс. Так-то я весь фильм в металлических доспехах, кубиков на животе не видно. Но для одной конкретной сцены я должен был нарастить фактуру.

Удалось?

Ну, не до такой степени, чтобы кубиков стало прямо восемь, но видно было, что пресс имеет форму. Кстати, американцы в кино достигают этого не одними тренировками. Они, конечно, качаются, но не только: немного грима, чуть-чуть правильно поставленного света, все остальное подрисовано. Если ты в принципе правильно сложен и есть хоть какие-то зачатки фактуры, все можно гримом утрировать. Здесь темненьким помазать, тут светленьким — сразу дельта будет рельефнее, что надо — уйдет, что надо — станет выпирать.

На экране вы отлично держитесь в седле.

Те же три года для съемок «Трудно быть богом» я почти каждый день тренировался в верховой езде. Но в картине этого почти нет, я там, по-моему, сижу на лошади один раз или два. И один раз на осле. (Смеется.)

Не обидно, что столько усилий было потрачено?

Нет-нет, это были замечательные тренировки — в основном в Чехии, на природе. Но с тех пор я в седле не сидел, я больше люблю с лошадьми фотографироваться: с их красивыми глазами и умными мордами. Хотя, если честно, глупее и пугливее животного не бывает. Там, в Чехии, был случай: я в галопе иду по полю, слева — какая-то ферма. И вот из-под забора — из-под изгороди такой — выскакивает заяц или кролик, не знаю. Мой конь, испугавшись, идет налево — просто рвет галопом вбок под углом в девяносто градусов. А я, естественно, лечу еще метров восемь по инерции: он — налево, я — вперед.

У этой роли был потенциал изменить ваш имидж, актерскую судьбу, профессиональную карьеру.

Потенциал был, и, думаю, я им в определенной степени воспользовался. «Трудно быть богом» в целом стоит отдельно от нашего кинопроцесса. Это другое кино, другой режиссер, другой способ существования в кадре, в материале в целом. Как объяснить… В любом, даже самом прекрасном фильме ты играешь роль. А там я не играл — я просто был. Даже «жил в кадре» — это громко сказано: просто существовал — и я, и все остальные. Герман взял меня, потому что он представлял себе Румату именно таким, хотя этот образ вызвал сильные споры у тех, кто любит Стругацких, кто вырос на этой книге. Но Герман сам не был суперменом и считал, что настоящие герои не похожи на героев в обычном понимании: это не гиганты-блондины с голубыми глазами и правильным профилем. Герман искал в людях и силу, и слабость, которыми они побеждали обстоятельства.

Как вспоминаются сегодня те съемки?

Скажу без кокетства: это была самая значительная работа в моей жизни. Даже если бы я очень захотел, то не смог бы объяснить, чем именно это было так здорово, так невероятно. Понять такое может только человек, который прошел через подобное. А объяснять это другим — как рассказывать байки на творческой встрече со зрителями. Природу этой профессии, этих амбиций, этой мечты, которая есть у артиста, о попадании в роль, в образ, а главное, ощущения того, что получилось, — объяснить это все совершенно невозможно. Что еще вспоминаю? Во время съемок мы часто ссорились с Германом. Мы очень разные и в то же время во многом похожи: он упрямый — я упрямый, он принципиальный — я принципиальный, он капризный — я капризный. Но работали вместе так долго, что стали практически одной семьей.

Какие нереализованные амбиции у вас остались? По-прежнему сыграть Хлестакова и короля Лира?

Так я сейчас играю короля Лира.

Вы имеете в виду…

Да, именно. Съемки в фильме «Одесса» Валерия Тодоровского. Это стало понятно прямо на площадке: я король Лир и я неправильно прожил жизнь или, может быть, правильно. Здесь и сейчас в этом можно разобраться. Роль для меня эпическая, символическая, и все, что меня волнует в образе короля Лира, я имею возможность сыграть. Это гораздо больше, чем просто отец трех дочерей. Да и для Валеры это особое кино. У него было две мечты еще с тех пор, как он учился на сценарном: «Буги на костях» и «Холера в Одессе». Обе эти мечты воплотились: первая — в фильме «Стиляги», вторая воплощается сейчас в фильме «Одесса». Я рад, что имею не последнее во всех смыслах отношение к этим проектам. Сценарий совершенно замечательный. До Валерия Петровича Тодоровского, до тех проектов, которые мы с ним делали вместе, я знал только одного гениального человека, умеющего писать необыкновенные сценарии: это Григорий Горин. Сценарии, по которым можно не снимать кино, достаточно прочесть, и ты все увидишь перед глазами. Валерин сценарий такой же. И необыкновенную атмосферу на площадке может создать в первую очередь тоже он, Тодоровский, поэтому я обожаю с ним работать.

Yarmolnik3.PNG

Вам не удалось снимать фильм об Одессе в Одессе.

Да, к сожалению, я в этот город невъездной. Теперь у нас есть Крым, но нет возможности снимать в Одессе. Украинские националисты за мои высказывания включили меня в черный список СБУ — Службы безопасности Украины. Притом что говорил я только одно: «Неважно, чей Крым, главное — чтобы людям жилось хорошо». И по сей день так считаю. Но Севастополь — город славы русских моряков, а что касается национализма, то он на Украине был всегда. Я же вырос во Львове и знаю об этом не понаслышке, не из газет и телевидения. Украинские националисты, бандеровцы, ненавидят абсолютно всех — не только москалей и жидов.

Вы ощущали смутную вину за то, что фильм не может быть снят в Одессе в том числе из-за вас?

Нет-нет. Я Валерию Петровичу говорил, что, если это станет главной проблемой, он может искать другого артиста. Для меня было важно, чтобы фильм в любом случае состоялся и то, что придумано, было реализовано. Хотя, естественно, Тодоровский знал, до какой степени я хотел у него играть: дело в том, что мой персонаж очень похож на моего отца. А я в этой роли очень похож на Григория Иосифовича — соседа Валеры в его одесском детстве. Мы не очень схожи внешне, но, видимо, по какой-то пластике, микромимике, по интонации совпадаем, как все старые евреи. (Смеется.)

Вы себя чувствуете старым евреем?

Нет, но прекрасно понимаю, какой он: добрый, мудрый и бесконечно сомневающийся, правильно ли он прожил жизнь — как гражданин, как отец, — кому был предан и что сделал не так.

А вы, лично вы в чем сомневаетесь?

Во многом. В страхах своих прежде всего. Человеку вообще свойственно бояться, а чем старше он становится, тем осторожнее себя ведет: начиная с того, как спускается по лестнице, и кончая тем, какое решение или чью сторону принимает в той или иной ситуации. Это и есть сомнения и страхи, которые я пытаюсь в себе победить. Хотя мне намного симпатичнее тот Ярмольник, который сначала делал, потом думал. Да, жизненный опыт в том и состоит, чтобы с годами делать меньше ошибок — если ты не идиот, конечно. Но мне нравилось время, когда я что-то делал не так, когда шел напролом.

Были ситуации, когда идти напролом оказывалось эффективнее, чем в обход?

Самый показательный случай — с «примусом» на Патриарших. Там планировался памятник Булгакову работы скульптора Рукавишникова. Даже не памятник, а целый скульптурный ансамбль. Он должен был состоять, представьте, из Иешуа Га-Ноцри, идущего по водной глади пруда, из кота Бегемота, Мастера с Маргаритой и самого Булгакова. Но главное — посреди пруда планировался двенадцатиметровый фонтан в виде примуса. В общем, прекрасное московское место хотели совершенно изуродовать. Мы это бесконечно обсуждали, страшно возмущались. И в какой-то момент — мы катались на лыжах в Австрии, с нами был Андрей Макаревич — моя жена Ксюша предложила написать по этому поводу письмо Путину. Полночи мы с Андреем писали петицию, я обзвонил еще человек двадцать уважаемых деятелей культуры, заручился их подписями.

Вернулись в Москву, и я поехал в Рыбный переулок, в приемную президента Владимира Владимировича Путина. Передаю письмо и остаюсь сидеть там же, на диванчике. Ко мне подходит капитан, спрашивает: «Что вы, уважаемый Леонид Исаакович, сидите?» — «Как что? Жду ответа на свое письмо». — «Ну что вы, так быстро это не происходит. Письмо будет доставлено адресату, не волнуйтесь». Я сел в машину, доехал буквально от Красной площади до Нового Арбата. Тут звонок по мобильному телефону: «Добрый день, Леонид Исаакович, с вами говорит Дмитрий Анатольевич Медведев». Он тогда отвечал за связи Владимира Владимировича с населением. «Внимательно изучили ваше письмо. Видите ли, мы занимаемся делами федерального масштаба, а Патриаршие пруды — территория городского подчинения, так что лучше вам с этим письмом обратиться в мэрию». Я отвечаю, что дело не в федеральном или городском подчинении, дело в истории Москвы. И если мы будем ее уродовать, нам будет стыдно перед потомками. Говорю: «Нельзя ли все-таки уточнить, когда именно письмо попадет к президенту?» — «Не волнуйтесь, обязательно попадет». — «Хотелось бы, чтобы как можно скорее».

Через несколько дней включаю телевизор, а там по всем каналам мэр Лужков сообщает: «Раз москвичи не хотят этого памятника, значит, его не будет». Раздается телефонный звонок, в трубке незнакомый голос: «Добрый вечер. Вы смотрели программу «Время»? Удовлетворены результатом? Всего хорошего». И — гудки отбоя. Вот такая булгаковщина. Лужков потом со мной не разговаривал года, наверное, три. Нас помирила его жена Лена Батурина: я вел день рождения Лужкова. В общем, история закончилась ко всеобщему удовольствию. Удовольствием я называю то, что прекрасное историческое место — Патриаршие пруды — не было изуродовано. Потом, кстати, нам прислали официальное письмо за подписью министра культуры Швыдкого о том, что ансамбль Патриарших прудов признан памятником садово-парковой архитектуры и не подлежит никакой реконструкции.

Что сейчас для вас самое важное?

Конечно, я не могу жить без работы, без спектакля, который мы играем с Колей Фоменко, без кино, которое мы снимаем сейчас с Валерой. Я абсолютно счастливый человек, я работаю до изнеможения с утра до ночи, и вечером мне хочется скорее лечь спать, чтобы утром проснуться и опять работать. Но сейчас главное в моей жизни — двое внуков. Я никогда не представлял, что так будет: жил себе, жил и не предполагал, что внуки перевернут мое представление о счастье, да и о самой жизни. Теперь я смотрю на мир их глазами, и мне это невероятно интересно, все заиграло другими красками. Старшему внуку в ноябре будет четыре года — это самый невероятный возраст. Его наблюдения, его вопросы, его шутки — это что-то фантастическое, на уровне Григория Израилевича Горина, который мог до старости оставаться ребенком. Ведь больше всего мы любили в нем именно естественное и в то же время парадоксальное детское восприятие жизни, наивность, легкость взгляда на мир. Конечно, я хочу, чтобы у меня была работа, без нее я заплесневею, но самое большое удовольствие, то главное, чем я теперь чаще всего делюсь с друзьями, — это впечатления и новости от внуков.

На какой вид спорта похожа ваша жизнь?

На русский бильярд — не пул, не снукер, а именно русский бильярд: самые тяжелые шары, самые узкие лузы, когда для точности удара играет роль даже сотая часть миллиметра. Эта игра не терпит суеты, требует абсолютного покоя и рассудительности, она для очень терпеливых, умных и мастеровитых.

Мы плавно подошли к последнему вопросу: три слова, которые характеризуют вас точнее всего.

Я, наверное, рисковый. Это слово вмещает в себя и смелость, и решительность, и авантюризм. Я очень везучий — это одно из главных моих качеств и в жизни, и в профессии. А еще — не потому, что я хочу, чтобы мне завидовали, хотя пусть завидуют и пытаются получить такое же ощущение от своей жизни, — я счастливый.


Редакция благодарит фитнес-клуб Get Fit Gym за помощь в проведении съемки.

Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся