Men's Health. Журнал

Национальный интерес: что значит быть русским в наше время

Мы уже двадцать лет в журнале бьемся над обрисовкой мужского образа, но вот попутный вопрос: а есть ли у мужчины национальность? И если да, то что такое русский мужчина? Это вдруг стало понятно по недавнему бою Хабиба и Конора — когда вдруг все смешалось, как в октагоне после схватки, и гражданство РФ вовсе не подразумевало непременной симпатии к Орлу, равно как и наоборот. MH попробовал разобраться в вопросе. А то и вовсе снять его за ненадобностью.
нацвопрос 1.JPG

– А мой папа — еврей, — сказала мне моя первая любовь, глядя прямо в глаза. — И зовут его на самом деле не Аркадий Николаевич, а Аркадий Кальманович.

За окном была безумная зима тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, и вокруг был миллиард новых вопросов, которые еще вчера никто никому не решался задавать. Например, правда ли, что Дзержинский лично расстрелял Гумилева. А Нуреев — гомосексуалист. (Тогда никто еще не знал, что нужно говорить «гомосексуал».) И на самом ли деле в Новую Зеландию берут всех не глядя, вот только водка там стоит пятьдесят долларов за бутылку и продается строго с двух до четырех. Вопрос о национальности моего потенциального (но несостоявшегося) тестя, да и кого бы то ни было еще, в отличие от тех, про Дзержинского и Новую Зеландию, меня не интриговал совершенно, так что информация пропала втуне. Более того, моя собственная этническая идентичность находилась вне сферы моих тогдашних интересов. Подозреваю, что у любого из моего круга общения, в ту пору достаточно широкого, — тоже. Вообще, «быть русским» на излете советской истории не означало примерно ничего.

Где-то на периферии зрения, конечно, существовали Распутин и Крупин, Личутин и Бондарев, общество «Память» и какой-то «российский народный фронт» (в колонне которого я почему-то оказался той зимой на похоронах Сахарова и был поражен гладкой ражестью детин в гимнастерках и качеством пошива Андреевских флагов; впрочем, ходили слухи, что «все патриоты — агенты КГБ»). Но в целом это было, конечно, слепое пятно. С тех еще времен, советских.

Разумеется, в СССР русский вопрос существовал не только в виде названия симоновской пьесы. Были странные люди, которых сажали за иконы, хотя было понятно, что на самом деле не за них. Был легендарный Огурцов (единственный диссидент, отсидевший не за низкопоклонство перед Западом, а наоборот. — Прим. MH). Были даже публичные телевизионные шутки разной степени глупости (классический Миронов: «И вот выезжают три русских богатыря: Алеша Будрайтис, Илья Адомайтис и Добрыня Банионис»). На другом берегу был непримиримый Аксёнов, герой которого (само собой, русский) манифестировал приблизительно следующее: «Не поверите, товарищи, каждый день под окнами базарит — Россия, Россия… Вчер­а не выдержал, кипятком из чайника полил, а следующий раз, Ишаня, пасть тебе порву!» Ну и разумеется, Высоцкий, который, кажется, единственный подметил, что быть русским в СССР — история чисто анкетная: «беспартийный, не еврей». Впрочем, у Высоцкого есть на этот счет — вернее, в целом «по национальному вопросу» — и более развернутое высказывание, известная (на самом деле не очень) песня «Летела жизнь» (1978). Главный герой, ростовский сирота и перекати-поле, вспоминает «детский дом в ауле, в республике чечено-ингушей», а затем — скитания по восточным окраинам империи, «где место есть для зэков, для евреев и недоистребленных басмачей». После потока аллитераций («В Анадыре что надо мы намыли, нам там ломы ломали на горбу») наступает бесхитростная кульминация этой четырехминутной интернационалистской одиссеи: город Барнаул, где «бьют чеченов немцы из Поволжья» и герой впрягается, разумеется, за первых.

Это простодушное уравнение понятий «русский» и «советский» у Высоцкого — стопроцентного антисоветчика и человека с культурной точки зрения как раз предельно «русского» — вероятно, особенно чудовищно выглядело в 1993 году, когда осенью на Пресне, по одной версии, «русские победили советских», а по другой — «не-Русь одолела Русь».

В то странное лихолетье между августом и октябрем, когда воздух был перенасыщен одновременно свободой и изменой, ощущать себя «русским» было столь же неактуально, как и «советским», да и вообще кем бы то ни было, кроме «человека мира». А поскольку с настоящей интеграцией в большой внешний мир дело у большинства обстояло не очень, мы какое-то время предпочитали никем не быть.

Нацвопрос.JPG

В обыденный контекст, в то, что немцы называют Alltagsgeschichte, слово «русский» первыми вернули, конечно, Лимонов и Летов. Не долгогривые идиоты во френчах и хромовых сапогах, но главный европеец национальной литературы и ее же главный панк вдруг оказались идеальными дестигмати­заторами русскости и как само­ощущения, и как функ­ции. И именно потому, что они были такими, инфарктными и неподдельными, без икон, портретов царя-священномученика и прочей хохломы, им поверили — сразу и безоговорочно.

В бункере НБП на Фрунзенской набережной перебывала половина молодой Москвы, и даже те, кто не задержался, унесли метастазы этого веселого и страшного места с собой. Творческий союз Лимонова и Летова оказался стремительно недолгим, причем тогда казалось, что для первого это лишь игра ума, а для второго — серьезная история, но вышло, как это часто бывает, наоборот. Но этих нескольких лет, буквально пары, хватило с лихвой — во всяком случае, для вербальной реабилитации. Поэтому когда в девяносто пятом году Эрнст, Луцик и Евстигнеев назвали свой великий проект социальной рекламы «Русским», это уже никого смутить не могло. Собственно говоря, рамочные критерии «Русского проекта» отчасти живы (в пропаганде) до сих пор: придуманный Луциком русский человек должен был уважать ветеранов, не бояться труда, воевать с сепаратистами и знать, где находится Йошкар-Ола.

Нормальному человеку этого, конеч­но, маловато. Двадцать лет наза­д американский политолог Тед Хопф сформулировал три институциональные составляющие русской национальной идентичности (мы бы с гораздо большим удовольствием процитировали, конечно, российского политолога, ибо что там может понимать человек из Университета Огайо, да не нашли никого, интересующегося данной проблематикой). Хопф пишет о трех Других, без которых невозможно русское самосознание. Это Исторически Другое — оброк болезненных воспоминаний о великом прошлом, Внутренне Другое — сумма рефлексий на тему неоднородности социума, наличия в нем субъектов с «неправильными» установками, несущих имплицитную угрозу. И наконец, Внешне Другое — главная фобия и угроза уже эксплицитная. В 1999 году, когда Хопф писал свою работу, этими Другими были Советский Союз, террористы и Запад. Хопфа стоит уважать за лаконизм мышления и афористичность научных высказываний, но принять его Других за реальные точки опоры совершенно невозможно — не потому, что теория неверна, а как раз с точностью до наоборот.

Поиск твердой земли под ногами шел довольно долго — под аккомпанемент информационного белого шума, который как раз эксплуатировал хопфовых Других вовсю. 20 лет большая часть образованного класса куталась в хитин едкой иронии по отношению к любым вещам, выглядящим хоть мало-мальски серьезно, — в том числе Богу, Родине и свободе. А потом всё вдруг как-то само собой отшелушилось. 

Кто-то нашел искомые контрфорсы в культурных кодах: русском авангарде, чья популярность наконец начала соответствовать своему величию, советском кино шестидесятых (здесь еще есть поле для терпеливых разъяснений) и, разумеется, во всей русской литературе — от Пушкина до Кибирова. Кто-то проникся геополитическими сдвигами, кто-то поколесил по миру и вернулся (или даже остался). Так или иначе сейчас, как и тридцать лет назад, быть «русским» не означает примерно ничего — точно так же, как не означает почти ничего пол или возраст.

Стадия принятия наступила, вероятно, по нескольким причинам. Во-первых, отрицанты тривиально повзрослели и если не поумнели, то приобрели некоторый опыт симбиоза с окружающей атмосферой. Во-вторых, завершилось формирование пресловутой «политической нации», сплоченной не столько кровью, сколько языком и почвой. Ну а в-третьих, произошла та самая интеграция в большой внешний мир — не иллюзорная, не связанная с непременной эмиграцией, а настоящая, естественная и спокойная. «В Китае живут китайцы, в Германии — немцы, в Израиле — евреи». Ну а в России, соответственно, русские. Для того чтобы что-то стало по-настоящему важным, даже незаменимым, нужно перестать испытывать к нему сильные эмоции: неважно, неприязнь это, страх, гордость или суворовский восторг.

Нет аккаунта на сайте? Зарегистрируйся